Дверь открыв, зашла без стука… как к себе домой…
Хромоногая старуха, с рожею кривой…
На кровать присела тихо, нежно гладит по плечу…
Просыпайся, хватит дрыхнуть… Милый, я тебя хочу…
Пот пролился на подушку, холод в животе.
Ты ж меня, мамаша, душишь, погоди хотеть…
Дай собрать врачу анамнез… Чудо… кто тебя ваял?
И прошамкала она мне: «Парень, муза я твоя…».
Вот, в натуре, привалило… Взял бы… не спросил…
Только всё во мне застыло… нету этих сил…
Не мо…
Когда сосед заводит старую пластинку,
Которой нету на начала, ни конца,
Я надеваю свою кепку-восьмиклинку,
Она в наследство мне досталась от отца.
Он не снимал её с рассвета до рассвета
И встретил в ней, сказала мать, свою любовь.
Он в кепке лез и на ножи, и на кастеты,
Не стерли годы на цветной подкладке кровь.
Пустая, холодная, жуткая комната.
Захламлена, грязная, очень бездомная.
Уйти — не уйти, кто же мне посоветует?
Одно говорить, а другое — ответствовать.
Одно говорить, а другое — прочувствовать,
Как трудно, как мерзко, за жизнь врачу совать.
Когда тяжело, то не надо подробностей.
И слышится иноходь скорая, дробная.
По снегу холодному снова непонятый
Бреду чистокровною, лучше, чем понею.
И хочется крикнуть: «За что же? Что сделал я?»
Да рот забивает метель, сука белая.
МЕЧТА БЛАТНОГО ПОЭТА
В чулках телесного цвета,
Стройней цыганской гитары,
Мечта блатного поэта —
Она плыла по бульвару,
Пушистей белого снега
И мягче лунного света.
За ней кто только не бегал —
Мечтой блатного поэта.
На голубятне у неба
Он сумасшедшие строчки,
Забросив солнечный невод,
Тащил рукою порочной.
А. Розенбаум: "Я летел на гастроли. На высоте 10 тыс.м родился этот стих"
ОБРАЩЕНИЕ В ООН
Вы реально думаете, что вам всё позволено?!
Вы действительно так считаете?
Миллионы людей обездолены…
Миллиарды в поту просыпаются.
Вы уверены в том, что вы боги?
Президенты, премьеры, канцлеры…
Как насчёт того, чтоб спросить нас, убогих?
Русских, немцев, американцев,
украинцев… иных заложников
ваших атомных бредней психованных…
Вы и вправду решили, что можно вам
шар земной расчертить по-новому?
Выбелило волосы бураном,
в путь пора нам.
Саван шьют ветра по закоулкам,
переулкам.
Знать, пришла она, моя пора —
Лечь, как птица, телом на ветра.
Наконец-то я собой доволен.
Воли, воли, воли, воли!
Ах, какая ночь перед затмением —
заглядение:
Звёзды мне подмигивают хитро —
на пол-литра,
Снова грех я на душу возьму,
Вечер тает голубой,
Спи, я посижу с тобой,
Спи и ничего не бойся.
Руку к небу протяну
И звезду зажгу одну,
Ты её теплом укройся. Спи и ничего не бойся. День ещё один прошёл,
Что-то было хорошо,
Что-то, может быть, не вышло.
Никому не расскажу
И твой сон посторожу,
Он уже идёт по крыше. Сон к тебе идёт по крыше. Порой осенних листьев,
Добром желаний чистых,
Ветром посмеётся
И тебя коснётся сон
"В Афганистане, в черном тюльпане,
C водкой в стакане мы молча плывем над землей
Скорбная птица через границу
К русским зарницам несет ребятишек домой."
За столом сидят дед и внук
За столом сидят дед и внук,
Оба Красную надели Звезду.
Внук залил глаза свои, как баран,
Матом кроет дед заречный Афган.
За окном у них не видно ни зги.
У обоих ни руки, ни ноги.
Молодой хрипит: «Дедуль, не пойму,
Расскажи, старик, скорей, что к чему.
Ты поймал под Вязьмой шрапнель,
Я летел из-под Герата в Тузель.
Куда не плюнь — везде сплошные мачо,
А очень не хватает мужиков.
Одет с иголочки, подтянут и накачен,
Да так, что не сгибается рука,
Изысканная речь — ну чистый мачо,
А хочется послушать мужика.
В Чечне недавно вышла незадача:
В один из не скажу каких полков
Приехали служить четыре мачо,
А командиры ждали мужиков.
Солдаты — не пойму, какой — удачи,
С банданами поверх тупых голов,
Опять один в постели полусонной,
Во тьме ночной лишь стук шальных копыт.
Давно лежит на золотых погонах
Парижских улиц вековая пыль.
Блестящие тускнеют офицеры,
Как говорится, Боже, даждь нам днесь.
Уже не так изысканны манеры —
Остались только выправка да честь.
Остались только выправка да честь.
Июнь холодный мокрый пролетел... Люди! А, может быть, в июле наступит ЛЕТО???
Июльская жара
Июльская жара, в ней плавится асфальт.
И в парках городских с утра переаншлаг.
Вниз по теченью лёгкий скиф лениво гонят два весла.
Аллеи стали вдруг узки, не счесть коляскам числа.
Июльская жара. На мачтах паруса,
Как мятое бельё на старом чердаке.
Когда же тёплый дождь прольёт,
чтоб свежим был цветов букет,
Который соберём с тобой вдвоём у тихой реки.
Я не верю всем тем, кто плюёт в мой прохладный колодец,
Забывая, что пьют из него миллионы людей.
Я не верю всем тем, кто стучит себя в грудь при народе,
Забывая о нём, о народе Отчизны своей.
Допускаю, что тем, кто хулит, вкус воды моей горек,
Допускаю, что их даже тянет нажать на курок.
Но жил на свете старик, и он сказал, что о вкусах не спорят,
Так зачем обижать тех, кого оживляет глоток?
Я не верю всем тем, кто погряз в разбирательстве мысле…
Абсолютного счастья нет: даже человеку в крайней степени дебилизма или имбецилу, когда он, абсолютно, казалось, счастливый, кашу руками ест, мухи мешают — приходится их отгонять.
Михаил Танхилевич (Танич) с июня 1944 года прошёл путь от Белоруссии до Эльбы. 27 декабря 1944 года был ранен; едва не был похоронен заживо в братской могиле после тяжелой контузии. Лечился в госпитале, потом снова фронт, и снова оказался на краю гибели – едва выбрался из-под зимнего льда латышского озера. Победу Михаил встретил в Германии. За мужество и героизм, проявленный в боях, получил орден Красной Звезды и орден Славы III степени.
На зачуханном разъезде [Посвящение Михаилу Таничу]
Затрясло однажды, просто заколбасило…
Ехал в поезде сибирском… Крепко выпили.
На зачуханном разъезде… Вроде, «Власиха»…
Покурить пошли. Цепляли нам «столыпины».
Ночь. Луна висит. Мороз под тридцать градусов.
Звезды яркие, как брюлики на Зыкиной…
И чернеет, лает, кашляет нерадостно
Сотня граждан, именуемая зыками.
Хмель в момент снесло, как с плеч башку стрелецкую.
Ох, вагоны эти сучьи — окна клетками.
Острова свои я вспомнил Соловецкие,
После победы Михаил уехал в Ростов-на-Дону, стал студентом инженерно-строительного вуза. Но его учеба закончилась в 1947 году. Танича арестовали, осудили по статье 58-10, антисоветская агитация и дали шесть лет лагерей. А все из-за того, что однажды в компании Михаил сказал, что немецкие дороги и радиотехника лучше, чем советские. Один из студентов на него «настучал», и в результате будущий известный поэт оказался в Соликамске, одном из самых жутких сталинских лагерей.
Утром догорала река, мы молчали, обнимая друг друга,
Умирал он у меня на руках, всё отпускать не хотел.
Вдруг в траве услышав сверчка,
Изогнулись обожжённые губы.
Улыбнувшись, прошептал он: «Пока…», и в облака улетел.
Война, выпала нам война,
Кровью друзей пьяна она.
Ветер штормовой засвистел, И столетний дуб отчаянно треснул.
Потянулись из разорванных тел
Души по божьим следам.
Свет разлился на высоте,
Анафема всем тем, кто записал себя в опричники,
Войдя в экстаз от маршей культа личности,
Всем тем, кто беззаконию потрафили,
Вам, френчи на далеких фотографиях,
Анафема, анафема.
Тем, кто писал, и тем, кто арестовывал,
В этапы втаптывая сапогами головы,
Всем тем, кто был на буйстве крови шафером,
И вам, воспевшим сталинскую мафию,
Анафема, анафема.
