Александр Иванович Герцен

Наша жажда видных и громких общественных положений показывает великое несовершеннолетие наше, отчасти неуважение к самому себе, которые приводят человека в зависимость от внешней обстановки.

То делается нашим, что выстрадано, выработано; что даром свалилось, тому мы цены не знаем.

Всего меньше эгоизма у раба.

Теперь, за тридцать лет от роду, он, как шестнадцатилетний мальчик, готовился начать свою жизнь, не замечая, что дверь, ближе и ближе открывавшаяся, не та, через которую входят гладиаторы, а та, в которую выносят их тела.

Быть человеком… вовсе не тяжкая обязанность,
а простое развитие внутренней потребности:
никто не говорит, что на пчеле
лежит священный долг делать мед,
она его делает, потому что она пчела.

Все стремления и усилия природы завершаются человеком, к нему они стремятся, в него впадают, как в океан.

Душа и Тело — две разные вещи. Что сказали бы вы человеку, который бы вас спросил: «Может ли черная кошка выйти из комнаты, а черный цвет остаться?»

«Как мало можно взять логикой, когда человек не хочет убедиться.»

мучительная любовь не есть — истинная…

«Ты проедешь верст двести от Петербурга — и попадёшь в средние века. В столице — балы, театры, разговоры о европейской политике… А в деревне? Избы, крытые гнилой соломой, дети с вздутыми животами, старики, которые пашут в 70 лет, потому что сыновей забрали в рекруты. И всё это молчит, всё терпит — потому что за каждое слово бьют кнутом. Где же тут Россия? В Зимнем дворце или в этих избах?».

1849 год