Александр Николаевич Островский

Но знайте, что и самого кроткого человека можно довести до бешенства. Не все преступники — злодеи, и смирный человек решится на преступление, когда ему другого выхода нет.

— Да разве кругом нас люди живут?
— Батюшки! Да кто же, по-твоему?
— Волки да овцы. Волки кушают овец, а овцы смиренно позволяют себя кушать.
— И барышни тоже волки?
— Самые опасные. Смотрит лисичкой, все движения так мягки, глазки томные, а чуть зазевался немножко, так в горло и вцепится.

Быть приятным не могу, а быть смешным — не желаю.

Рисположенский. Что же, Самсон Силыч, не вы первый, не вы последний; нешто другие-то не делают?
Большов. Как не делать, брат, и другие делают. Да еще как делают-то: без стыда, без совести! На лежачих лесорах ездят, в трехэтажных домах живут; другой такой бельведер с колоннами выведет, что ему с своей образиной и войти-то туда совестно; а там и капут, и взять с него нечего. Коляски эти разъедутся неизвестно куда, дома все заложены, останется ль, нет ли кредиторам-то старых сапогов пары три. Вот тебе вся недолга. Да еще и обманет-то кого: так, бедняков каких-нибудь пустит в одной рубашке по миру. А у меня кредиторы все люди богатые, что им сделается!
…
Рисположенский. Уж вы ищите, Самсон Силыч, такого человека, чтобы он совесть знал.
Большов. А где ты его найдешь нынче? Нынче всякий норовит, как тебя за ворот ухватить, а ты совести захотел.

Пирамидалов. Как? Вы не знаете генерала Гневышова, Всеволода Вячеславича?
Бедонегова. Да он холостой?
Пирамидалов. Нет, женатый.
Бедонегова. Так зачем мне и знать-то его! Идите ко мне чай пить.

***
Бедонегова. Виталий Петрович!
Пирамидалов. Что прикажете?
Бедонегова. Я сама замуж хочу идти.
Пирамидалов. Сделайте одолжение! На здоровье!
Бедонегова. Нет, что же вы так? Вы не подумайте…
Пирамидалов. Я ничего и не думаю.
Бедонегова (печально). Я от скуки.
… показать весь текст …

Только бешеные деньги не знают бюджета.

Женщины — переменчивы.

Я любви искала и не нашла. На меня смотрели и смотрят, как на забаву. Никогда никто не старался заглянуть ко мне в душу, ни от кого я не видела сочувствия, не слыхала тёплого, сердечного слова. А ведь так жить холодно. Я не виновата, я искала любви и не нашла. Её нет на свете — нечего и искать. Я не нашла любви, так буду искать золота.

— Вы умеете хранить тайны?
— Нет, не умею. Зато я умею терять их сейчас же — ведь это же лучше?

Кучумов. Кредит! Да на что вам кредит? Стыдно, стыдно! Надо было прямо обратиться ко мне. Вам стыдно было попросить у меня денег, а не стыдно фее жить в таком шалаше! Вы, фея наша легкокрылая, вы забыли свое могущество. Вам стоит сделать только один жест, и этот шалаш превратится во дворец.
Лидия. Какой жест, папаша?
Кучумов. Вы и как фея, и как женщина должны это знать лучше, чем мы, мужчины. У фей и женщин в запасе много жестов.
***
Пища для разговора дана, следовательно, разговор будет, как вы строго себя ни ведите. По-моему, уж если переносить осуждения, так лучше недаром; терпеть напраслину дело ужасное…