Франц Вертфоллен

Как утвердить в себе: мир лишь жидкость

и разливать его так,

как душе ложится?

Я знаю —

я, как Хель, всегда знаю ответ:

с нуля.

Каждый день — это день новый.
… показать весь текст …

Результаты приносит решение проблем. С напряжением или без, с тревожностью или без — результаты, реальные улучшения в жизни даёт реальное решение проблем. Если бы вы хотя бы 5% усилий, растрачиваемых на панику, направили на решение проблем, жизнь ваша была бы веселей. Она не была бы проще, но она была бы веселей.

Великие вещи вырастают из кучи маленьких ответов, маленьких мыслей, маленьких решений. Но именно перед этими решениями вы и складываетесь.

Боль — не синоним мучения.

Как и негативные эмоции — это не синоним мучения. Когда ты вот прямо мучаешься этим.
Ты мучиться этим начинаешь тогда, когда ты ждёшь, чтобы это быстрее прошло и больше никогда не возвратилось.

Когда ты убираешь такие нереалистичные ожидания от жизни, тебе не становится менее больно. Но. Тебе становится просторнее и спокойнее.

Ваш уровень счастья решает, какая у вас будет жизнь.

Это не ваша жизнь решает — счастливы вы или нет. Не ваш счёт в банке, не ваши материальные ценности, даже не ваши духовные ценности или отношения решают, счастливы вы или нет. Это ваше счастье влияет на то, чего вы сможете добиться в жизни — потому что счастье даёт вам силы жить.

— Франц Вертфоллен, «Шот Жизни»

Бог не про милосердие, люди,
и вовсе не о справедливости.
Бог — это равновесие,
бог — это игра.
Бог — удовольствие.
Бог — это танец существа легкости невыразимой на грани небытия.
Бог — это то, чему тебе служить должно.
Для службы одной ты создан.
Всё так просто.
И нет смерти, и нет страданий там, где есть счастье чистое принадлежности существу легкости невыразимой,
вечно юному,
вечно огненному
божеству
танца.

ЕВРЕЙКА: Я гладила его рубашки.
И я подумал: приятнейший голос.
Негромкий, чуть глуховатый, грудной.
ЕВРЕЙКА: Я повесила его рубашки в шкаф, увидела на одной из них ниточку, потянулась убрать, а шкаф дохнул на меня его запахом. Мне хотелось туда упасть и закрыть двери. Изнутри. Но я просто стала гладить его рубашки, и он вошел. Я отпрыгнула, он прошел к подоконнику, взял нужное досье и вышел. Это всё.
Глаза её следили за лучом света с башни.
Луч бежал к нам.
Я: Хорошо, значит, он не заметил.
ЕВРЕЙКА: Вот это и плохо.

ОН: Если кто-то даже на капельку миловидный скажет вам, что не привязан к собственной
внешности — он идиот. Потому что к своей внешности привязаны даже самые жирные и страшные
бабы. Идиот лишь полагает, что столь наглая и тупая ложь кого-либо убедит кроме идиотов. Те нанее покупаются: уродцам всегда
приятно послушать, что не во внешности дело. Грязно, да? Прямо грязно становится. Ешьте.

«Он: Патер, не надо возражать, прежде чем вдумаетесь.
Я: Я не возражал.
ОН: И врете. Вы думаете, если вы не произнесете, так я не услышу? Зря, я не глухой несчастный
осел. А вы вдумывайтесь сначала в мои слова, вдумывайтесь, чтоб не только себя одного слышать, католическая вы моя обезьянка».

Я только здесь понял, как я напрягался раньше, чтоб соответствовать статусу.

Я с четырех лет знал, что должен наклонять людей, чтоб их «господин барон» не звучало пустотно. Когда человек произносит такие слова, не веря в них, они унижают тебя.

Я с четырех лет знал, что должен наклонять людей и только в двадцать один понял, как это меня закрывало.

Как это напрягает — следить за подавлением человека.

Боже, я только в двадцать один прочувствовал, что всю жизнь напрягался, чтоб наклонять траву — что её наклонять, ты просто приходишь, зная, что именно тебе надо, и она уже.

Это вовсе не сложно — пригнуть травинку в ту сторону, в которую надо, здесь нет никаких struggles. God!