Мальвина Матрасова

Всё, как у всех. И чего тут ещё сказать? Фикус и чайник, в придачу рука и сердце.
Если у вечности будут твои глаза, можно без страха будет в неё вглядеться.
Всё, как у всех: по дороге купи батон. Вынеси мусор и выключи воду в душе.
Голос у вечности будет иметь твой тон. Я буду слушать, как музыку буду слушать.
Всё, как у всех: мал-по-малу и то да сё, дача, собака, уборка, работа, дети.
Если б у всех было точно такое всё, был бы наш мир по-весеннему чист и светел.
Я не люблю тебя. Слово «любовь» — не то. То, что я чувствую, больше, сильней и глубже.
Всё, как у всех: отпуск, будни, семья и дом.
И кроме этого мне ничего не нужно.

Сфоткай меня у моря.
Нет, ну давай представим. Тёмные коридоры, двери из крепкой стали, жаркие батареи — просто декор, не больше. Фоткай меня скорее. Фокус бери почётче: чтоб хоть считай ракушки, чтоб вдалеке дельфины. Рядом все жарят тушки и натирают спины кремами от загара. Солнце и правда шпарит. И от такого жара море, как будто, тает где-то на горизонте, с небом в одно сливаясь. Кто-то втыкает зонтик. Кто-то играет в alias. Чайки пасутся стаей, спорят о чем-то хором.

Ну ты там как, представил?
Сфоткай меня у моря…

Потрепанная ветром на столбе висит бумажка: фото, детский почерк. И рассказать о маленькой судьбе (точнее, двух) способна в паре строчек:

«Внимание! Пропал любимый пёс. Сорвался с поводка у стадиона. Коричневые уши, чёрный нос и белая спина, зовут Тимоном. Увидите, звоните сразу мне! Нашедшего вознаградим, чем сможем. Дом 27 (который на холме), стучать три раза, попросить Серёжу»

И думаешь: Серёжа там сидит, ждёт стука в дверь и очень горько плачет. И будет слёз немало впереди — ведь у людей…
… показать весь текст …

Там было всё, что нужно: дом, в нём стол и сытный ужин. Но в доме никому никто задаром был не нужен. Там все сидели по углам, закрытые, чужие. На чердаке копился хлам, цветы в горшках не жили, не приживались ни коты, ни даже тараканы. Был полон дом, но был пустым и ледяным, как камень.

Там был не дом, а так, шалаш. Халупа. Халабуда. Но там, кто стал однажды «наш», всегда таким и будет. Там хлеб преломят пополам и приютят заблудших. Любой там пустят в дело хлам, починят и улучшат. Там ветку брось — взрастут цветы, там песни, шум и гомон. Кругом собаки и коты. И там тепло, как дома.

Вот в шалаше уютный свет.
Вот в доме мрак и ветер.
Где нет любви, там жизни нет.
Где есть любовь, нет смерти.

Ёмахо. Ёмасо. Уже 13 лет это про нас. Здорово, что мы решились на это тогда. Здорово, что теперь мы навсегда нарисовали это на себе. Я тебя люблю и всегда буду. А ты просто всегда будь, этого мне достаточно

Всё, как у всех. И чего тут ещё сказать? Фикус и чайник, в придачу рука и сердце.
Если у вечности будут твои глаза, можно без страха будет в неё вглядеться.
Всё, как у всех: по дороге купи батон. Вынеси мусор и выключи воду в душе.
Голос у вечности будет иметь твой тон. Я буду слушать, как музыку буду слушать.
Всё, как у всех: мал-по-малу и то да сё, дача, собака, уборка, работа, дети.
Если б у всех было точно такое всё, был бы наш мир по-весеннему чист и светел.
Я не люблю тебя. Слово «любовь» — не то. То, что я чувствую, больше, сильней и глубже.
Всё, как у всех: отпуск, будни, семья и дом.
И кроме этого мне ничего не нужно.

Это был тот момент, когда пропасть катилась в мир.
А не наоборот, как обычно всегда бывает.
Он вслепую стрелял, и смеялся над ним весь тир.
Он ждал поезда, но приходили одни трамваи.
Он не мог разобрать, для чего и куда идти,
но зачем-то шагал, наплевав, что устали ноги.
Он стучался в дома, что росли вдоль его пути.
Он приветствовал всех, кто встречался ему в дороге.
Все молчали в ответ и никто не открыл дверей.
И тогда он решил, что, наверное, он невидим.

Став невидимым, он начал чув…
… показать весь текст …

Какое лето — такие песни. Включаем «сплин» и играем в осень. Горят все лампы, и нет вопросов к календарям, всё у них на месте.

Глинтвейн уместен, а лёд не очень. Не вентилятор, а батарея. А мир настолько вокруг непрочен, что неспособен сдержать деревья.
И землю корчит, корнями дыбит.
В прогнозах мрак, никакой надежды. По небу бегают тучи-глыбы, по паркам — дети, в такой одежде, чтоб чуть навырост. До снега хватит. И дождь, и ветер весь мир качает.
Но знаешь, больше мне «сплин» не катит. Пошире окна, и Ману Чао во все колонки! Взгляни на это, и перестань уже быть угрюмым. От перемены — другая сумма:

Какие песни — такое лето…

Военная форма по акции, размер на 46 лет. В едином порыве вся нация вдруг вспомнила: где-то был дед. Про деда на чёрных фольцвагенах, про деда на красных икс-5, на жёлтом матизе про Сталина. На синем про деда опять.
Оранжево-чёрные ленточки на самых внезапных местах. Какой-то дебил одноклеточный ее разместил на трусах. С неистовой патриотичностью по спискам выходят на марш, повизгивая истерически: Крым наш, и Берлин будет наш!
И эти слащавые текстики, «про то как мы брали Рейхстаг». Там было кровавое месиво. Агония раненых. Страх. Об этом обычно не пишется, а видятся страшные сны. И гаденько пахнет от жижицы «про то, как я ехал с войны». Назавтра всё это закончится, отправятся ленточки в хлам. Всем прадедам возданы почести, всем проданным их орденам.
Меня удивляет отточенность творящегося шапито. А что ветераны закончились, увы, не заметил никто.
.

Если лето — лети. Если осень — осядь на дно. Чем осенней мотив, тем отчетливей нота до: до-весны, до-терпеть, до-ждь и до-лгие вечера. Каждый день октябреть чуть сильнее, чем был вчера, оседать, проседать, и к зиме поседеть совсем. Свет включить навсегда. Мнить богами встающих в семь. Не высовывать нос из-под тысячи одеял. Тёплый клюквенный морс, бочка мёда и иммунал, пицца на дом, вино, и хранить себя до весны. В консервированном состоянии донести и в апреле открыть, не забыв перед тем взболтать.
Раз октябрь бескрыл, ты не падай на дно — осядь.