Евгения Бильченко

Христос Воскресе

… Я гляжу на этот несгибаемый, добрый, страждущий, истощенный испытаниями, но выползший из девяностых, светлый русский люд и сорадуюсь вместе с ним. Прозвучал последний звон колокола на Преображенском соборе… Начался обход храма… Люди застенчиво поджигают друг другу свечи, идут чинно, не торопясь, стараются не задеть друг друга локтями… Христос Воскресе! Воистину Воскресе!

Не понимаю этого постоянного культа страдания без грядущей радости. Знаю, что это есть в католицизме и иу…
… показать весь текст …

Я люблю эти томные звуки в тёмных парадных,
Эти гулкие своды, эту грязь на ботинках,
Этих неистовых голубей, карманников и пиратов,
Эти отрывочные беседы через смартфон про Глинку.

Я люблю этот дизайн, этот Dasein, люблю эту «да-смерть»,
Произнесенную по-христиански, — то есть, без лишней страсти.
Люблю эти ввинченные в барокко ироничные декадансы,
Люблю эти беды, эти простуды, эти классические напасти.

И, пусть говорят: этот город — сор, сир, сер: для меня он — сирин.
Может быть, я хочу умереть неторопливо и с тонким вкусом.
А Бог говорит: «Россия», — и всё остаётся в силе:
… показать весь текст …

За морозными окнами светят огни абажуров.
Сыплет праздничный снег, никого на земле не виня.
Лишь контуженный дембель скулит
У кофейни буржуйской:
Вы забыли меня!
Абажур в их супружеской спальне подобен конвою:
Он покой стережёт в поцелуйно густой тишине.
Только женщина, в ком одеяльный скукожившись, воет:
Ты забыл обо мне!
В лифте нет абажура, зато он украшен граффити,
Но художник-сосед не оценит стрит-арт мастерство.
Лишь соседка всплакнёт,
Вспомнив мат и прокуренный свитер:
Вы забыли его!
… показать весь текст …

Я иду по Городу, Город знает меня в лицо.
Холодает. На мне — худосочное пальтецо.
Город впивается в рёбра: бегу рысцой,
Куря на ходу, как Цой.

Я иду по Городу, лучше которого нет.
На Парадизе смыкаются тьма и свет.
Хтонь на болотах преобразуется в парапет
На спине Невы: так сковывается бред.

Потоки безумия укрощая, сыреет твердь.
Сияющий блеск ампира скрывает смерть.
Я иду по Городу, я не смею при нём сметь
Поддаваться на торопливую круговерть
… показать весь текст …

Там, где черного цвета столько, что снег, — как белое знамя
(Северодонецк, Счастье, Рубежное, Сватово, Кременная);
Там, где руины, горелые пни, обнаженные балки зданий
Торчат, как мачты, из-под земли, треснувшей от рыданий
Сотен погибших… Там, где, казалось бы, жить и любить не вышло,
Я превращаю снег в Воскресенье Христово, в майскую вишню.

Я так настойчиво это делаю, что Бог, наконец-то, меня слушает.
Кирза и глаза отражаются друг в друге и в тёмных лужах.
Да, конечно, я знаю, что это, наверн…
… показать весь текст …

Туда, где ад Макеевки, туда,
Откуда убегают кони Клодта,
Туда, где жаром плавит города,
Зовут меня любовь, война, работа.

Мне надобно быть с ними, только с ни…
Кончаются любимые, хоть тресни.
Но всходит над пещерой светлый нимб,
И Дева знает: юный Сын Воскреснет.

Туда, где сор, индастриал, забор,
Солдатский мат и правдушка России,
Влечет меня крылатый мой собор,
Поправший Питер Росси и Россини.
… показать весь текст …

Тремор, придав движение одеревеневшим пальцам,
Передается клавишам, срывающимся с тэ девять.
Ада девятый круг, где не принято отсыпаться, —
Се Интернет мой, не для гражданских (они же — дети).

«Ты жив?» — размножаются шифры в секретном мессенджере.
Вопрос повторяется девять раз, как некое заклинание.
Вижу: «Вчера был», — значит, сегодня, сцуко, он бьётся в месиве,
И я ни хрена не знаю: он — в окопе, я — на диване.

«Ты жив?» — спрашивает мамуля у Василька из-под Волновахи.
«Ты жив?» — спрашивает наводчица у разведчика из Херсона.
«Ты жив?» — вопрошает Родина, выплясывая на плахе
Ленинградской ночи, белой и чёрной, заснеженной и зелёной.
… показать весь текст …

Спи, солдатушка родимый, во сырой земле.
Пусть тебе приснится тучка в голубой петле.
Ты лови её арканом красно-синих вен.
Сдай свой пепел на растенья — получи взамен

Всю Вселенную-царицу, бабу хоть куда.
Пусть не будет больше монстров в мире никогда.
Нынче ты убил дракона и красотку спас.
Как мне стыдно, мой солдатик, за цивильных нас.

Я, тюремное созданье, и мечтать не мог,
Чтобы кто-то вдруг решился вызволять острог.
Я сидел дрожащей тварью, вякал на врага.
Ты пришел, и засияла радуга-дуга.
… показать весь текст …

Эту боль не забьешь ничем, ибо она, как парка:
Тычется шерстяным нутром дочери или сына, —
Ни работою, ни искусством, ни гуманитаркой,
Ни, прости, Господи, освобождением Украины.

Ничем. И порою кажется: изначально
Она была — Евангелием на ледяных ресницах.
И я не умею справляться с этой печалью,
С этой базовой беспощадною единицей.

Молебен против неё — абсурд: ибо молебном
Сама она предстаёт, не ощущая ничьей вины.
Боль делится почкованием на молекулы
И единственная, кто побеждает среди войны.
… показать весь текст …

Она выходит на Моховую, будто в последний бой.
Меховое пальто, набекрень берет, шарфик бантиком голубой.
На каждой руке — по вязке браслетов, бус гроздья — на три шеи.
Митенки, туфли на каблуках: в снегу не прорыть траншею.

Она выходит на Моховую, слегка покачиваясь на тонких,
Но слабоватых уже ногах, таскает духи в котомке.
Работа на пенсии — каждый день: в академии, но вахтёром.
Она гарцует в вечернем платье по взмыленным коридорам.

И, пока студенты и профессура мотают в дешёвых джинсах,
Пол…
… показать весь текст …