Александр Ноитов

Если впустить зло в свой дом, то оно останется,
Укоренится в коридорах и кухнях саженцем,
Прорастет в нас с тобой — плесневелыми, тонкими, бледными,
Гулким рычанием, невероятными бреднями.
И мы будем жить в доме — женщина и мужчина,
Поворачиваясь к каждому звуку звериной личиной:
Маской крыс, волков, насекомых и страшных кроликов,
Созидая шерстью и хрипом иную символику —
Говор темной крови, капающей на плитку,
Речь ничтожных чувств — каких-то мутных и жидких.
И религию самого черного древнего идола
С деревянной мордой — будто из прошлого выдранной.
Вытирая кровь после жертвенного убийства,
Мы с тобой будем трогать пальцами наши лица,
… показать весь текст …

За…
Твои ботинки стоят у меня в прихожей грязные,
ты стоишь у меня на душе — в рясе,
и пытаешься научить жить на свое усмотрение.
Дом становится серым.
Я стою на сером полу,
между серых обоев,
я плыву в этом сером — я беру океан боем,
я обойму любви в это серое-мокрое всаживаю!
Ты стоишь в черной рясе — на душе моей черной сажей.
Зат…
Не сказать, что визит твой обыденный в дом мой стылый
отнимает последний ум и последние силы,
он скорее скребет по сердцу, он слишком громок,
… показать весь текст …

Трамадол и лирика, ночь и пустошь,
Каждый отсвет звезд с моим взглядом путается
Как девица легкого песнопения.

Я сижу у моря и вижу пену.

Языки одиночества лижут сердце.
Можно встать с песка в полный рост,
Раздеться,
Окунуться, броситься, утопиться…

Я сижу у моря.
Во мне есть птица.
… показать весь текст …

Временами кружится голова (сосуды, болезнь — я не знаю),
проекция мира становится мягкой, становится вся движением,
в такие моменты я на память хватаюсь за книги, за стены, за женщину,
и женщина кажется тверже стены, потому что способна сочувствовать,
потому что в ее лице я читаю надежду, что все закончится,
еще успеваю прочесть тревогу, до того, как сместится фокус
на быстрые стены и быстрые книги, танцующие хаотично,
на все обезумевшее пространство, лишенное человечности.
Временами кружится голова, мое тело зависает в воздухе,
образуя непреодолимый вакуум, в котором гибнут все звуки —
это новый способ слушать себя и бояться того, что слышишь,
понимая с огромным ужасом, что ты больше своих молекул.
Временами кружится голова. Приходи, мне нужна опора,
и плевать на всех жеманных красавиц, которые скажут «слабость»,
… показать весь текст …

Ты должен уйти:
через дверь, ползком, босиком или вниз головой с балкона,
напролом — сквозь паркет до ада,
через эти стены беленные.
Слушай, слушай — ты должен уйти.
Уйти — прощаясь со всеми или ни с кем не прощаясь,
вырвав тормоз к дьяволу и повернув ключи.
Стволом, горячим от пороха, между дрожащих ключиц
или, чем черт не шутит, между ушами.
Уйти, уйти — никого не слушая, потому что голос — это царапина
на руке тишины, на белой бескровной руке тишины.
Оставить на лицах следы ботинок или полоски шин.
Ты должен уйти, как уходит нервозный штрих за границы ватмана.
Все. Траектория задана. Раз. Два. Три.
… показать весь текст …

Во мне все еще есть человек — в скорлупе, между стен, с поднесенным к виску ружьем,
он лежит на перилах моста — сам себе господин, сам себе к идеалам просроченный пропуск.
Он ручьем между корок сгоревшей кожи, между рыхлых мыслей вовне течет,
пока я изучаю линейкой собственных органов в теле пропасть.
Но потом приходит она и находит во мне человека — он бледен, худ,
она видит, как медленно падают стены, падают руки, на пол ружье — это был контрольный.
И тогда она на груди мне рисует зеленый сад, рисует пруд,
говорит: «Стрекоза задевает крылом твое сердце, тебе не больно?»
Мне не больно, куколка. Мне теперь больно не будет уже никогда.
Потому что падение стен — это только рождение новых проемов.
На груди моей сад. В пустоте моей пруд, как постскриптум последним годам.
Но во мне человек был когда-то, и я это помню.

Мое подсознание — это черный косматый пес,
инфернальная тварь в древнем фаллическом культе,
я пытаюсь держать его на ошейнике,
но он в каждом слове стихов,
в каждой молнии внутренних гроз,
в диагностике белой молочной души, пережившей четыре эпохи инсульта.
Он — сутулая тень,
или стулья на кухне ночью, когда все спят,
он есть я, и от этого мне безумно и зябко,
он — моя философия или моя ступня
на полях ежедневности — слишком выученных и мягких.
Слишком вымученных для жизни,
для удобной ему конуры,
и бездомный — он беспрерывно скребется в двери,
… показать весь текст …

Есть люди, видящие идеал мира во всеобщем отсутствии страданий. Повальное нескончаемое счастье для всех. Это не плохо, не хорошо, это банальная незрелость. Нехватка опыта, ума, жизненных выводов. Правда в том, что именно череда побед и трагедий закаляет в человеке человека, приводя его к взрослению ума, выдающимся личностным качествам, иногда — к мудрости. Героев создает война. Пытаться отнять у людей их личную дозу бедствий равносильно попытке заковать растущий организм в свинцовый ящик. Этим м…
… показать весь текст …

Утром от ночи остается фантик
с вымокшими откровениями,
остается запах женщины,
запах магнолии
и мысль «а мог ли я?
а смог бы я прожить в этом запахе жизнь?»
Утром остается только желание спать
пару веков,
как спят камни на кромке моря,
слушая воду,
слушая сводку вечности.
Утром не остается ничего из того,
что казалось важным,
утром не остается тебя —
… показать весь текст …

Ты не нужна мне, детка. Ты это знаешь. Но тем не менее не хочешь уходить. Это не любовь, это даже не похоть, скорее любопытство. Интерес Алисы, заглядывающей в кроличью нору. Привычка дочитывать любые книги до конца. Тебе немного страшно, немного стыдно, но ты зачарованной куклой идешь дальше. И хочется больше. Глубже. Еще. Ты ловишь мой взгляд, ты пытаешься смотреть пристально, тебе важно узнать ту почву, из которой вырастают мои монохромные сады. Тебе необходимо нащупать холодными и влажными от волнения пальцами это зерно, оно еще кажется новым. Хотя я уже знаком твоему разуму до последней строчки, знаком каждому демону, спящему в нем. Просто потому что мне присуще все то, что ты считаешь адом.