Кот Басё Светлана Лаврентьева

Вбирая дрожь в приникшую ладонь, так судорожно рвущуюся к телу, коснуться губ, открывшихся несмело — святилищем с живительной водой, прильнуть и пить — до стона из глубин, до темноты — в зрачках и там, за ними, и по слогам в тебя входить, как имя твое входило — золотом в рубин, кинжалом в плоть, триремой в древний порт — держать осаду, сдавливать оправой, гореть в тебе густой тягучей лавой и выступать росой из вскрытых пор, любить тебя — так долго и давно, что вечности не хватит декораций: пока…
… показать весь текст …

Я хочу быть слабой, рассветной, сонной,
В беспокойных пальцах сжимая простынь, Становиться нежной и невесомой,
Вспоминать, как это чертовски просто —
Отдаваться истово — телу, взгляду,
Оставаться соком, который сладок…
Я хочу быть слабой, когда ты рядом.
Я х о ч у б ы т ь с л, а б о й.
Хочу быть слабой…

Все должно быть тише тихого — только так. И ни слова о том, какой здесь ангел или мудак, ни скриншотов, ни фотографий, ни смс. Всех, кто дорог, — храни в покое, во тьме, в уме. Не показывай миру лишнего — мир упрям, он потребует то, о чем ему говорят, он разделит с тобой твое счастье, твою беду, а потом будет поздно — и важного не найдут. Есть закон притяжения — мысли, людей и дни мир в себя впитает, запомнит и сохранит, растворит в себе соль земную, любовь и боль — что ты будешь делать, что заберешь с собой? Все должно быть тихо, мой Свет, ни в одном окне не оставь огня для тех, кого рядом нет, для льстецов, страдальцев, фолловеров, ловкачей.
Все должно быть тише тихого. Ты ничей.

Нам остается слушать музыку и стихи, фотографии взглядами жечь дотла, жить в городе разлученных, в стране глухих, вырываться из цепких лап. Я могла бы представить, как среди трафика и огней, в торговом центре, на улице февраля ты останавливаешь часы и идешь ко мне, и крылья мои болят. Я могла бы представить, как мы сидим за столиком у окна, переплетаем пальцы, ведем войну с нами же, изнемогающими от ран, умирающими в весну. Я могла бы представить, как ты стоишь на балконе, в ночь отпуская свои с…
… показать весь текст …

Дверь закрыл и ждешь за ней сам не свой, и молчишь в ответ, и не знаешь, выйдешь ли. И стоят штативы, шумят листвой, это лето снимают на длинной выдержке. Не заметил сам, сколько было дней, обнулил умом — разобраться с сердцем бы. Ни баланса белого, ни теней. Эвтаназия вместо цветокоррекции. И уже почти не дрожит рука, небо смотрит вниз в объектив сапфировый.

Ты не любишь, когда тебе портят кадр.

И совсем не умеешь фотографировать.

Снова с твоей подачи случится грусть, которую мне придется делить на части, и чередой глаголов, имен, причастий все превращать в изысканную игру, и вся наша боль опять обернется счастьем — с этим я завтра как-нибудь разберусь. Видишь ли, нынче время идет быстрей: мы же хотели по-взрослому — без морали, мы же о нашей избранности орали под каждой из пугающих нас дверей — и нам иногда приветливо отпирали демоны, которые подобрей. Мы не жалеем крови — ее чернил хватит еще на пару томов «о важном», но этот мирок — наш странный, смешной, бумажный давно бы исчез в пустоте, растворился, сгнил, если бы я изменила тебе однажды…

Если б меня хоть кто-нибудь изменил.

Твои ночные аэропорты, такси, гостиницы, визави. В них бьются тексты другого сорта, захочешь выпустить — позови. Сюжет известен, портрет фактурен, удар — и слово летит из рук. Играет вальс на клавиатуре твой обезумевший демиург. Вы так отчаянно непохожи, что снятся общие миражи. Когда бумага — вторая кожа, литература — вторая жизнь. Пожить бы первой: багаж, билеты, зал ожидания, голоса, но в январе проступает лето и жадно требует рассказать. И отдаешься беспрекословно, выходишь в космос - подайте трап. Какая ветреность, право слово, сидеть над музыкой до утра. Как опрометчиво и опасно, неосторожно - неровен час…

Есть здравый смысл, но разве разум заставит творчество замолчать?

С этого берега все по-другому видится: мост над рекой играет запретной радугой, у церкви купол расплавится, звоном выльется — птицами колокольными ветер радовать. На острове парк темнеет густыми кронами, корабль плывет — Феллини стоит за камерой. Люди по городу расселены нейронами, нервные импульсы передают руками мне. В воду ступеньки идут — в глубину по лестнице, где это дно запрятано — нам не сказано. Август висит на ветке созревшим месяцем, чувства, как водится, спорят с упрямым разумом. Я и не знаю, зачем привыкаю в сумерках видеть все это на киноленте памяти. Где-то машины рвутся на красный суетно, словно предвестники необратимой паники. С этого берега мне бы волшебной палочкой небо заштопать, что острым закатом вспорото.

Но небоскреб, похожий на ножик-бабочку, все глубже и глубже входит под сердце города.

Со мной выживают отчаянные любовники, а кто умирает - на выход идет с вещами. Вон кто-то стоит обнаженный на подоконнике, смеется, когда его пламенем освещает. Другой улыбается сверху из невесомости, играя чужими судьбами и мирами: «А мы повстречались на трассе, на полной скорости. Меня патологоанатомы собирали». Я помню их всех — по имени и по родинкам, могу опознать из тысячи пострадавших.
Но спутники наши сбиты, пути не пройдены.

А если и пройдены — то никогда не наши.

Вот она выдыхает: «уже тяжело молчать, дай мне знак — звонок, один поворот ключа, дай мне лишнее слово в наш полуночный чат, я начну тебе отвечать. Я начну говорить с тобой, видеть тебя иным, отличать от тысячи пасынков той весны, что растет за моим окном, проникает в сны, состоит из этой искрящейся тишины. Я была немой, но больше я не могу. Дай мне слово лечь ударным в мою строку. Дай мне южный город — Тбилиси или Баку, дай мне ветер на берегу. Я хочу говорить с тобой всем, что дарует мир — адр…
… показать весь текст …