Дмитрий Ольшанский

Самое великое, что есть в женщинах, — это их умение сначала взрослеть, а потом и стареть.
Мужчины — многие — не умеют.
В молодости все хорошие, все вокруг зайчики.
Бежит куда-нибудь «молодежь» — и не так уж важно, кто там какого пола. Она как-то сливается в один поток свежести, глупости и красоты, эта самая молодежь.
Зато потом, с возрастом, происходит драматическое разделение.
Казалось бы, что ему, мужику, возраст?
Он только привлекательнее становится, и нет для него проблемы в том, чтобы сочи…
… показать весь текст …

Здравствуйте, дорогие предки из 1967 года!
Здравствуйте, дорогие шнурки.
У вас ведь так говорили — шнурки? Или только чуваки?
У нас через 50 лет все хорошо.
Мы теперь умеем ездить на электрическом колесе — это такой самокат на батарейках, а еще каждый может сфотографировать свою тарелку или ногу переносным телефоном, а потом отправить эту фотографию на домашнюю ЭВМ, и всем показать, и все напишут, что им нравится твоя тарелка и твоя нога.
А больше ничего нового пока не изобрели — космически…
… показать весь текст …

Когда Россия всеми силами стремилась дружить с Западом, какой ответ подготовил ей «цивилизованный мир»?
Есть популярная риторика (одновременно и московская, и киевская, и американская, далее везде): «Мы не против России. И мы вовсе не против русских. Мы — против Путина. Мы против азиатской, жестокой диктатуры. Против власти ФСБ. Против имперской агрессии. А так-то — мы лучшие друзья русского народа».

Ответить на это нужно следующее.

Милые друзья!

В России целых четырнадцать лет — с весны 1985…
… показать весь текст …

Вот вы, друзья, говорите, что Россия должна покаяться, отступить, капитулировать, сложить оружие, отдать Крым, свергнуть Путина, уйти с Донбасса (Армении, Приднестровья, Осетии etc.), заплатить контрибуции и т. п. — и тогда у России и русских все будет прекрасно, и западный мир примет их как равных в числе цивилизованных народов.
Очень хорошо.
Но объясните, в таком случае, почему после 1991 года, когда Горбачев и Ельцин сделали в России все, что вы хотели, и даже больше того, о чем вы могли бы м…
… показать весь текст …

Самое время куда-нибудь ехать.
Уехать, даже не дожидаясь окончательного тепла.
В Павлово-на-Оке, где с высокого берега второй по важности нашей реки хочется бесконечно смотреть на величественную пустоту.
В Гороховец, где обозревать родину надо с холма, на котором стоит мужской монастырь.
В Галич, где нужно терпеливо искать сначала один выход к озеру, потом второй, потом третий, а потом подняться над городом, ближе к железной дороге, — и там замереть.
В Великий Устюг, где главное — вовсе не Дед…
… показать весь текст …

Дело в том, что нас медленно и неотвратимо накрывает будущее.
И я смотрю в ту сторону, откуда оно на нас идет, с такой ужасной тоской.
Потому что я чувствую, что нет там ничего хорошего, в этом самом будущем, я не хочу, чтобы оно приходило, и «перемен» никаких не хочу.
И можно, конечно, сформулировать мои резоны на политическом языке.
Поговорить еще раз про ханжески-райкомовский феминизм, про религию обожествленного мигранта, про еврошариат, про безумную зацикленность на перемене пола, про борьб…
… показать весь текст …

Ужасно злит, что в новой жизни на первом этаже любого дела сидят только и исключительно двадцатилетние девочки. Иногда мальчики, но девочки чаще. Честно говоря, я даже не понимаю, куда деваются все люди после каких-нибудь тридцати пяти, которые не становятся начальниками. Их забирают инопланетяне? Их убивают агенты ЦРУ? Они исчезают так, словно бы это Хичкок, а не редакция, сервис и офис.

Но факт тот, что ты можешь позвонить или зайти куда угодно, от магазина до телевизора, и везде будет сидеть…
… показать весь текст …

Я часто думаю о том, как бы это выглядело, если бы женщина могла заранее сказать мужчине — просто и прямо — как сложится их жизнь вдвоем.
Рассказать ему будущее — так же быстро, как посылают в магазин за картошкой.

— Мы проживем вместе сорок восемь лет. И я буду все время ругать тебя за то, что ты не то надел, не туда пошел, не с тем выпил, не выпил лекарства. Но когда на сорок девятом году я неожиданно замолчу — без меня ты не сможешь.
— Уйду к Саше через четыре года. Да, сволочь. Да, стерв…
… показать весь текст …

Сто лет назад смелая девушка уходила в анархистки, эсерки, суфражистки, она влюблялась в революционера, и революционер говорил ей: пойдем, милая, туда, где равенство, образование, книги, прогресс, свободные отношения, один-два ребенка вместо десяти, устройство на какую хочешь работу, право голоса и какие хочешь наряды, хоть брюки.
А теперь смелая девушка уходит в ИГИЛ, она влюбляется в исламиста, и исламист говорит ей: пойдем, милая, туда, где тебя закутают в тряпку с прорезями для глаз, где ты родишь десять детей и станешь старухой к сорока, где запрещены образование и работа для женщин, где тебе отрежут руку, если увидят на улице с другим мужчиной, и закопают живьем в землю, если застанут в кровати с другим мужчиной.
Впрочем, подозреваю, что для девушки — и даже для смелой девушки — важно не то, куда именно ее зовут, а то, что именно этот мужчина здесь и сейчас сказал ей: пойдем, милая.

Противоположности, несомненно, притягиваются.
Но только в одну сторону.
Мрачные тянутся к веселым. Бедные к богатым. Некрасивые к красивым. Занудные к остроумным. Старые к молодым. Несчастные к счастливым. Отягощенные к свободным. Нерешительные к властным и сильным. Добрые, наконец, тянутся к злым.
А вот в обратную сторону движения не наблюдается…
Дело в том, что им и без нас хорошо.