Я люблю тебя…
Это самый мой смертный грех.
Время катится,
Крепостной разрушая вал.
Там, за стенами
Сердце прятала я от всех…
Плохо прятала —
Ты его все равно украл…
А стрелял — не думал, сколько крови выльет,
Сколько струн порвется от протяжных нот…
Только бы навылет, только бы навылет!..
Выйдет под лопаткой — значит заживет…
Если же застрянет — загниет, отравит,
Подогнет колени, раскалит виски…
Не промоют ливни, не залечат травы,
Никогда не станут облака близки…
Капсулу литую заряжая пылью,
Приставлял, не целясь, к правому плечу…
Я любого убью, кто позарится на мой трон,
На мое изголовье, на крест, на души слепок.
Я — всевидящий глаз, всепронзающий Саурон
На своей Роковой горе под стальным небом.
Слишком долго я строила проклятый пьедестал,
Выбивала к нему ступени в кривых глыбах,
Поломались все ногти, и каждый сустав устал,
И у памяти сбой, и у чувства стыда вывих.
Каждый камень на прочность проверенный моим лбом,
Острота алебард испыталась моей кожей,
Чтобы кто-то хоть мыслью помыслил разрушить дом
Или мой затушить очаг, разорить ложе!..
Я просила: «Боже, дай мне свет!
Пусть ударит в левое ребро,
Пусть разбудит все ручьи во рве,
Разметает мысли в голове,
Пусть он будет! Ставлю на зеро!
Даже если больно шибанет,
Если жизнь придется мне делить…
Чтоб расплавился столетний лед,
Сердце чтобы шпарило фокстрот,
И обрубки крыльев спину жгли.»
Бог услышал… Ты прошел, как шквал,
Мною ненавидим и любим…
Я устала…
Ты даже не знаешь, как я устала.
От режима, спектакля, от чувств в кулаке, устала…
От того, что реальность от грез еще дальше стала,
И что крыша мешает увидеть рассвет на скалах…
Пересохло…
В тетради, в стакане и даже в сердце.
От чего наполняться, и чем дальше греть и греться?..
На последней мажорной ноте шального скерцо
Опустело. И некуда, некуда больше деться…
Я устала…
Протяжно гудят в подсознаньи трубы,
Снятся черти и вороны — лишь не твои губы.
Я жила, подпирая твои косяки и срубы.