Осенний дождь, пустой большак,
Где небеса — в холодных лужах.
А я иду, за шагом шаг,
Всё глубже, глубже, глубже, глубже
В себя, под ворох шелухи,
В моё далёкое начало.
А на пути — грехи, грехи,
Которых я не замечала.
Жила не так, была не той
За краткий вдох от преисподней.
И вдруг за вязкой суетой
Я разглядела взгляд Господний.
А в нём — разгадка бытия,
Густая синь, полынный ветер
Снежным комом — день на блюде,
чёрной шалью — ночь на плечи.
Дорогие сердцу люди,
как же вы теперь далече!
Только боль тупая гложет,
ни на миг не отступая.
А февраль на свежем ложе
засыпает… Засыпает
снегом наш уснувший Питер.
Он сейчас, как белый пудель.
Вот и вы, наверно, спите,
дорогие сердцу люди.
Ребятёнок плачет где-то,
а у дальнего причала
Свежевыжатый день превратился в желе,
Словно время застыло на крошечном «тик».
Пожалей ты меня, пожалей, пожалей.
Мне так хочется маленькой стать хоть на миг.
Укачай мои страхи, мой ласковый нянь,
Так за окнами темень качают дубы.
В переполненном прошлом не стало меня,
А в пустующем будущем — может не быть.
Просто ты для меня — богатырский подвой*,
Чья забота отныне — целебный елей.
Просто эта минута важнее всего.
Пожалей ты меня, пожалей, пожалей…
* подвой — растение или часть его, на которое прививают часть (черенок, почку и т. п.) другого растения - привоя.
Терпелива, добра, но бываю порою слаба я…
А судьбы повороты такие, что крепче держись!
Несмотря ни на что, обращаюсь к тебе, улыбаясь:
«Я люблю тебя нежно, моя беспокойная ЖИЗНЬ!»
Хоть огромное сердце мое беззащитно-ранимо,
Сколько разных проблем на него неустанно не лей,
Обожаю твои затяжные суровые зимы
И плаксивые осени с проседью серых дождей.
Пусть невольно порою мои увлажняются веки,
Когда память свою начинаю слегка ворошить,
Я люблю тебя, ЖИЗНЬ, ты послала того человека,
Без которого в мире уже невозможно прожить.
Понять, решиться… И решаясь,
Не оступиться, не жалеть.
Вокруг меня — весна большая,
А я плыву в её тепле,
Как будто облако по глади
Небес глубоких и святых.
Попутный ветер землю гладит,
Лелея жёлтые цветы.
И я привыкну постепенно:
Любая боль с тобой — ничто.
А май потушит белой пеной
Печаль сиреневых кустов.
Будет что-нибудь потом?
Не отвечу.
«Жизнь конечна», третий том —
это «Вечер».
Это сумерки души
или тела?
Время тапками шуршит,
а летело.
Помню, весело лились
птичьи гимны,
только я молила высь:
«Помоги мне!».
Камнем падая на дно,
голосила,
С потемневших небес осыпается снежное крошево,
От живого тепла обессиленно тает в руках…
Эта осень уйдет, оставляя немало хорошего
У меня на душе и укромных листах дневника.
Тихий шорох шагов, а вокруг — гробовое молчание.
Я вдыхаю прохладу «соленых балтийских ветров»…
Эта осень уйдет… незаметно, поспешно, нечаянно,
Как теряются утром обрывки сиреневых снов.
Тонкий лед на реке замедляет течение плавное…
Я предвижу одно, улыбаясь погоде любой:
Эта осень уйдет, но останется самое главное —
Освещенная Небом моя неземная любовь.
Надлом… Надлом… Ещё… Ещё…
Рука слаба.
Лишь ледяная бледность щёк
и пот со лба.
И август спел, и мир широк,
и нет оков,
но я ныряю в свой мирок
за сто замков,
чтоб убежать по кромке дней
от колких слов,
от своры бешенных теней
и голосов,
что расплескались, хохоча,
из чрева тьмы.