Аль Квотион

Твое прикосновение жалило меня так,
Что с тех пор болит под кожей.

Боже…

Иногда я такой романтичный дурак,
Но иногда мы с тобой похожи.

И ты тоже хранишь меня как подростковый секрет,
Как фиалку между страниц зачитанной книги,
Как хранят тепло в негреющем декабре,
Когда снег над миром — как крупная вороника.

Воротник приподнят. Морозит. Тяжелый век.
… показать весь текст …

На каком языке говорить с душой?
Может, сетью морщин у глаз,
где навек улеглось наше с ней «смешно»,
где и отжитый смех — напоказ?
Или тем, что болит, снять с нее каркас,
и по локоть руки вложить
в обнаженный богоподобный газ,
пока раны души свежи.
На каком языке? Языке хлопот?
Языке стихов? Может быть,
целовать ребенка в молочный лоб
или угол избы крестить?
Но я верю — когда громыхнет с небес,
и сойдет ко мне серафим
… показать весь текст …

Запоздалое сердце, здравствуй.
Знаешь, я тебя одолею —
Нас учили губить и властвовать,
Нас учили всегда быть смелыми,
И с плеча — острием, по мякоти,
И в березовой сок — по локоть!
Почему ты такое смятое?
Почему ты такое ломкое?
Нас учили холопов — розгами,
Нас учили такому палачеству!
Почему ты такое звездное?
Отчего ты так тихо плачешь?
Нас учила сама история,
А история вся — топорная!
… показать весь текст …

Сгори дотла. Легко, без предрассудков,
за просто так, за миг — сгори дотла.
И выйдя в ночь, случайной проститутке
за поцелуй в скулу отдай талант.
Найди в ней море. Если хочешь — космос.
Брось на кровать и вслух читай стихи,
себе являясь кем-то незнакомым,
рождаясь зверем из-под шелухи.
Сгори дотла, сожги в себе пустоты,
залей глазницы черепа вином,
чтобы понять в конечном счете — кто ты
и для чего искал себя во всем.
Чтобы за миг пересоздать основы,
переосознанно глотая горлом жизнь,
… показать весь текст …

Мне так много хочется тебе сказать, и я говорю — бесплотным телом мысли. Выхожу в сад, в котором распускаются новые цветы, смотрю на них, думаю — а сам с тобой разговариваю. Все время, что у меня есть — я думаю тебе. Ливень был, я этот ливень тебе рассказывал. Цветы рассказывал, тоску рассказывал, страницы книг, песни, желтый свет торшера. И даже тебя — как ты спишь, как пишешь письма, как касаешься пальцами стекла между нами. Все — тебе. Несу, как в ладонях, но никак не могу донести. И от этого…
… показать весь текст …

Спаси, Господь, от дураков и хвори,
от рук чужих — как жизненной опоры,
от споров ни о чем и никому,
от участи остаться одному
и счастья от безделья и покоя,
спаси, Господь, от тех больничных коек,
где я лежу — закончен и простужен,
и, в общем-то, родным уже не нужен.
Спаси, Господь, от первой рюмки в баре,
когда не веришь ни в себя, ни в завтра,
от горести, в страницы книг простертой,
спаси, Господь, от поминаний черта.
И от меня — со всем, что я наделал,
что я молчал, когда внутри все пело,
… показать весь текст …

Послушай меня, это точно —
у каждого из нас с детства есть свой опыт одиночества:
опыт давать имена игрушкам в пустой комнате,
опыт испытать что-то важное и долго об этом помнить.
Читать книги, считать, что герои на нас похожи,
говорить с зеркалом, улыбаясь и корча рожи,
придумывать из бумаги птиц или рифмы писать на бумагу,
изучать гороскопы, карму и верить в магию,
построить из кленовых листьев смешной корабль
или безумные рукописи на обоях в спальне корябать.
То есть занимать себя собой, не отвлекаясь на внешнее,
находя новый мир в голове, изучая вещи,
пока не появится тот, кто окажется интересным,
кто сможет преодолеть любимые фильмы и песни.
… показать весь текст …

Во мне огни последнего ночлега,
А дальше мили, годы и дороги,
Попытки к правде, Альфа и Омега,
Звезда вдали — девчонка босоногая,
И та тоска, с которой все уходят,
И та тоска…
И с той тоской смиренье.
Я говорю «наверное, свобода»,
И тихо плачу, и закат — сиренев.
Во мне огни последнего ночлега
Еще горят, еще взыскуют веры —
Не в Бога даже… Веры в человека,
Который станет — жизнь, а не потеря.
Закат сиренев…
… показать весь текст …

Каждую ночь она засыпает одна. И лежа в кровати, обняв тонкой рукой подушку, она смотрит в окно, за которым падают листья на мокрый асфальт. Они падают бесшумно, но она слышит каждый удар листа о землю. Может быть, это удары её собственного сердца. И листопад превращается в странные, страшные часы, отчитывающее её время, её дыхание, и тьма за окном всё плотнее, и мир всё меньше, он становится крошечным, сжимаясь до размеров зрачка, он становится тесным, душным, а её сердце в нём — огромным, разрывая пространство, достигая мечтами самых дальних миров, оно стучит всё быстрее, всё более жадно глотает чужое тепло, всё отчаяннее ищет кого-то на тонущих в свете фонарей улицах городов, на тёмных тропинках забытых богом лесов, в гулкой пустоте степей и на томных влажных пляжах… А вокруг всё быстрее падают листья, падают стены, падают звёзды, падает небо…

А там, знаете… Наверное, уже такие светлые прозрачные дни начались. Осень — она как тонкое стекло, вся хрустальная. Стекло, сквозь которое мы смотрим на небо. Летом эти стекляшки цветные, матовые, мутные от жары, а осенью они обретают прозрачность самого тонкого льда. И свет сквозь них особенный — настоящий.

Но в то же время осень — это стекло, сквозь которое мы смотрим на самих себя. Встречаем собственное отражение в каждом опавшем листе, в туманном иглистом выдохе леса, в стремительно чернеющей воде, во всем этом прощальном танцевальном па природы, говорящем о головокружительной красоте всего смертного и недолговечного. Немного грустим, немного любуемся. Только так и можно смотреть в осень — с печалью и чувством благодати. Только так можно смотреть в себя.