Романтизм нам чужд, а цинизм хотя бы ясен.

Понимаешь, дорогая, я не боюсь любви, мне всего лишь страшно оттого, что через какое-то время все непременно скурвится, опошлится, разменяется на мещанский быт, благоустроенность, а после — на дешевые блядки на стороне, обоюдное вранье и скандалы.

… все так уныло, мерзко и как-то. бессмысленно что ли? сейчас поеду домой, где меня никто не встретит, потом на работу — где меня встретят все. потом будет ужин, или вечеринка, или игра в покер, или просто мелкое блядство. И во всем этом какое-то кромешное одиночество.

Может, позволить себе влюбиться, раз уж нечем себя убить?

Я начинаю думать о том, что, в сущности, нет ничего более отвратительного, чем издевательства над чужими чувствами. Мы настолько старательно это делаем, потому что у нас нет ничего похожего. И судя по стилю жизни, и не будет.

Все мы, в сущности, — пластилиновые люди. Однажды нас обожгли зажигалкой, или наступили на ногу, или оторвали что-то в очереди. И мы приняли форму. Оплавились с одной стороны. Все наши слова, мысли, поступки носят оборонительный характер. Нам кажется, что нас все время хотят обидеть, вот мы и защищаемся впрок. Авансом.