Мы переспали случайно. Утром
я что-то делал, звонил кому-то,
и, может быть, через полчаса — заметил её глаза.
Густые волосы, высокие скулы.
Вспомнил, как мы вчера уснули.
Что было до этого, прошлым вечером.
Как долго мы болтали о вечном.

Коса. И мини. Длинные ноги.
Манера все время шутить о боге,
футболка в обтяжку, молния сзади,
стоны на автостраде.

— Наверно, хватит уже шататься.
Тебе хоть есть уже восемнадцать?
— Мне? Конечно. Намного больше.
— Прекрасно. Идти можешь?

И вот — нагая в лучах утра.
Смотрит так непривычно мудро,
так странно, что расхотелось есть.
Говорит:

— Я твоя смерть.

И почему-то поверил сразу.
забил на логику, доводы разума,
не вынул даже бритву Оккама,
а взял и спросил прямо:

— Когда?

— Не то что бы очень скоро.
Еще как минимум лет сорок.
Может и больше. Не бойся. Не съем.
Я маленькая совсем.

— А я ведь спрашивал. Спрашивал ведь!

— У тебя совершенно летняя смерть.
Не бойся. Я не хочу тебе зла.
Просто раньше зашла.

Ты так боишься, боишься меня,
ты все тупее день ото дня,
не спишь до одури, морды бьешь,
— ты так умрешь раньше, чем умрешь.

Куришь, дуешь, читаешь дрянь,
все время груб, постоянно пьян,
типа талантливый и ершистый,
а на деле — боишься жизни.

Так вот. Не надо про «смерти нет».
Я есть. Мне нравится черный цвет.
Коты. Истории. И цветы.
И мне нравишься ты.

Сейчас я уйду. Но, вы, люди, поймите
— ваш ангел смерти — ваш ангел хранитель.
Я стану иной, несущей покой —
но запомни меня такой.

Не бойся жить. И меня тоже.
У меня не такая страшная рожа.
Ну, чего чашку в руках крутишь?

— Ты останешься? Чай будешь?..

Здравствуй, Алиса. Пишу тебе из апреля.
Мои соседи — большие фанаты дрели.
Вчера почитал газету… Они смотрели
почти минуту. И стали намного тише.
По телеку все орут о большом, высоком.
Слушал о нас. Давился кофейным соком.
Пулю загнать бы, прямо туда, в висок им…
Я, к несчастью, очень от них завишу.

Тут я не делаю шляп, — их уже не носят.
Тут я не сумасшедший, а просто осень.
Не пью никакого чая. Сплошное prozit.
Садовая соня в сахарнице живёт.
Прочие наши как-то поразбежались.
… показать весь текст …

Где-то в стране жаркой, Аравии,
каком-нибудь Йемене,
— или холодной,
где девушки в шарфах
вне зависимости от времени,

где крику и плачу
и возгласу
вторит стократно эхо,
— где-нибудь там находится
Великая Стена Смеха.

Очень высокой кажется,
хотя и стоит в яме.
… показать весь текст …

Спите с теми, кто снится.
Целуйте, закрыв глаза.
Почаще меняйте лица,
Страницы и адреса.
По лестнице — прямо в Небо.
Под песни колоколов,
Насвистывая нелепо,
Пиная болиголов,
Отстукивая по вене,
Вселенную волоча,
Отталкивая ступени
Из желтого кирпича —
Несите на небо звезды.
Танцуйте на берегу.
… показать весь текст …

Когда до осени было пятнадцать дней, доктора сказали, — завтра лучше не будет.
Надо быть уверенней и сильней… Носили воду в пластиковой посуде,
а она скулила, как плачут псы взаперти, обо всем своем небудущем сожалея,
и плита, давно лежащая на груди, становилась тяжелее. И тяжелее.

У нее был мальчик, выпавший с первым снегом. Но потом вернулся. Выдержал до конца.
И пока ходила — радовался побегам, а потом стирал слезинки с ее лица.
И она — с его. Потом отключились руки.
Он уехал к ней и с ней р…
… показать весь текст …

почему встречаем с поезда рано-рано? для чего провожаем, бегая по перрону? нам за это обещали по две нирваны? Или крылышки и шелковые шевроны?
потому что речь совсем не о часе смеха. не о ночи криков или годах дистанций.

мы ведем на вокзалы тех, с кем можно уехать.
а встречаем с вокзала тех, с кем можно остаться.