«Книга должна быть топором для замерзшего моря внутри нас». — Франц Кафка
Господа, задумывались ли вы когда-нибудь, какая страшная, какая мучительная тайна кроется в обыкновенном, казалось бы, акте чтения? Мы ведь как привыкли, в гордости своей и суетности? Принято думать, будто встреча с великим словом — это лишь досуг, легкое упражнение для праздного ума, ну, или в крайнем случае, интеллектуальный штурм, доступный всякому, кто выучил азбуку да набрался поверхностной эрудиции. Какое заблуждение! Какая слепота! Ведь существуют на свете книги — и это истинная, грозная правда, — которые требуют от нас прыжка выше головы. Им мало, слышите ли, мало одного лишь холодного, тщеславного ума! Они дерзко запрашивают весь наш жизненный опыт, всю душевную вместимость нашу и, главное, мужество — великое мужество выдержать, не отвернувшись, их страшную, обнаженную тему. Ибо если ты внутренне не дорос до книги, если душа твоя еще спит или малодушничает, — текст не откроется тебе, хоть ты тресни! Книга просто пройдёт сквозь тебя насквозь, как привидение, оставив вместо благодатного откровения лишь смутное, ядовитое раздражение или звенящую, мертвую пустоту.
Великий Гёте однажды тонко, точно в самую рану подметил: «Каждый слышит лишь то, что понимает». Подумайте только, ведь в этих словах бездна! Книга — она ведь не пассивный сосуд со смыслами, не мертвая глина, которую достаточно потрогать, чтобы напитаться премудростью. Нет-с, она есть зеркало, живое и карающее зеркало. И если в это зеркало вглядывается человек с незрелой, непереболевшей душой, — помилуйте, глупо и даже нелепо ожидать, что оттуда на него посмотрит пророк! Текст остается герметичным, запечатанным на семь замков не оттого, что автор высокомерно желал остаться непонятым, а оттого лишь, что у читателя еще не выстрадан, не сформировался тот внутренний орган, которым только и можно воспринять подобную глубину.
Взгляните хотя бы на «Войну и мир» Льва Толстого. Ведь как ее читают в юности, в эти зеленые, не знающие жизни годы? О, с каким глухим, почти физическим раздражением подросток судорожно перелистывает эти «бесконечные», «скучные» философские отступления автора о фатализме, о тайных пружинах истории! Ему бы только поскорее добежать до первого бала Наташи Ростовой или до треска батальных сцен. Ибо Толстого невозможно, решительно невозможно по-настоящему впустить в свое сердце, не имея в собственном багаже опыта настоящего, черного экзистенциального тупика — того самого, что пережил князь Андрей под бесконечным, высоким небом Аустерлица. Чтобы понять эту вещь, нужно самому хоть раз в жизни споткнуться, упасть и разочароваться во всех своих земных кумирах и призрачной славе.
Да и вообще, для понимания больших, роковых текстов нужен не пресловутый высокий IQ, а то, что я бы назвал экзистенциальным цензом. Тут необходим опыт личных потерь, жестоких кризисов и глубоких душевных надломов! Ну как, скажите на милость, можно прочувствовать, переболеть «Братьев Карамазовых», если твоя собственная жизнь еще не выходила за рамки сытого, уютного и предсказуемого черновика? В молодости этот роман и вовсе может показаться лишь мрачным, запутанным детективом с какими-то надрывными, почти истеричными диалогами. Но постой, подожди! Стоит только человеку самому столкнуться с невыносимой, жгучей несправедливостью этого мира, стоит пережить свою личную, леденящую «ночь души» — и всё, поминай как звали! Глава о Великом инквизиторе и неистовый бунт Ивана Карамазова против божественной гармонии перестают быть сухой теологической схоластикой. Они становятся его собственным, живым, кровоточащим вопросом, от которого не спрятаться, не скрыться.
Франц Кафка в одном из своих писем высказал радикальный, но глубоко честный манифест истинного чтения:
«Я думаю, что мы должны читать только те книги, которые кусают и жалят нас. Если книга, которую мы читаем, не будит нас, как удар кулаком по черепу, зачем мы ее читаем?.. Книга должна быть топором для замерзшего моря внутри нас».
Но ведь бывает, господа, бывает так, что этот авторский «топор» с размаху бьет мимо, не находя в нас отклика, и оставляет лишь звенящую пустоту. Именно это происходит при первой отчаянной попытке открыть «Улисса» Джеймса Джойса. Без глубочайшей культурной оптики, а главное — без горького понимания всей абсурдности, трагизма и в то же время скрытой поэзии самого обыкновенного, рутинного дня взрослого, уставшего человека, этот роман покажется лишь хаотичным нагромождением слов, изощренным издевательством над несчастным читателем. Чтобы выдержать этот текст, нужно иметь мужество признать: настоящая литература вовсе не обязана нас развлекать; она приходит, чтобы препарировать само человеческое сознание, вывернуть его наизнанку.
Даже кажущаяся легкой, пленительной классика таит в себе эту страшную ловушку. Возьмите «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова. В семнадцать лет роман воспринимается как упоительное, яркое фэнтези: харизматичный, разгульный кот Бегемот, сеанс черной магии в Варьете, полеты на метле над ночной Москвой… Читатель с восторгом проглатывает сюжет, но ершалаимские главы о Понтии Пилате и Иешуа кажутся ему какой-то досадной, затянутой помехой. И лишь годы спустя, обретя жизненные шрамы, человек вдруг с ужасом и трепетом узнает в римском прокураторе… самого себя! О, это страшное открытие! История о том, как трусость — этот, по Булгакову, «самый страшный порок» — заставляет нас малодушно предавать лучшее, что есть в нашей душе, и обрекает на вечную, невыносимую внутреннюю бессонницу.
Но недоумение и робость перед великим текстом — это, поверьте, не приговор, не повод для уныния! Это великое приглашение к росту, знак того, что у нас внутри есть зона ближайшего развития. Замечательный философ Мераб Мамардашвили говорил, что «чтение — это труд понимания», а само понимание — это всегда событие, чудо, которое случается или не случается с человеком в зависимости от его внутренней готовности, от его духовной зрелости.
Есть книги, мимо которых мы просто обязаны пройти в юности, чтобы вернуться к ним спустя годы, совершенно изменившимися. Книги, требующие от нас зрелости, умеют ждать, у них колоссальное, вековое терпение. И когда наш жизненный опыт наконец-то, после стольких слез и испытаний, совпадет с масштабом авторской мысли, произойдет истинное чудо: текст, некогда казавшийся сухим, чужим или раздражающим, вдруг оживет, вспыхнет и заговорит с нами как самый близкий, единственный понимающий нас собеседник.
В конечном счете, настоящая литература безжалостно меняет нашу оптику. Она не оставляет нас прежними, она ломает нашу скорлупу. Сталкиваясь с книгой, до которой мы «не доросли», мы получаем уникальный, благословенный шанс — измерить глубину собственной личности, заглянуть в бездну и увидеть те пустоты, которые нам только предстояло заполнить живой жизнью. Великие книги не просто ждут нашего взросления — нет, они тайно, ежеминутно формируют его, подготавливая нас к самому главному, к самому страшному и радостному откровению — встрече с самими собой.
Книги на вырост: о мужестве читать и праве не понять
© Джахангир Абдуллаев 94
