Не верь, что кровь — порука за любовь,
Что тот, кто дал фамилию и гены,
В минуту самый страшный встанет вновь
И примет все удары этой сцены.

Бывает так: родной уходит в ночь,
Оставив мать и выключив телефон.
Ему плевать, что ты не можешь превозмочь, —
Он слишком занят, чтобы слышать стон.

А чужой мужчина — тот, кого ты сам
Не звал отцом, а просто «дядей» или «тем», —
Он поднимает вас по всем этажам,
Когда родной не появлялся ни в каких системах.

Он проверял твой пульс в ночной тиши?
Да, проверял, хоть сам дрожал от страха.
Он знал, что вы — не плоть от плоти, но души
Сплелись в одну, не зная слова «врах».

Он принимал твой позор, как свой?
Ещё бы. Он ведь выбрал эту ношу.
Он не кричал: «Ты сам во всём виной!» —
Он просто брал её, чтоб стало ношей общей.

Родной иной раз говорит: «Будь мужиком!» —
И отворачивается к стенке.
А этот — молча стелет за тобой,
И спит в кресле у кроватки, тонкой, стенкой.

Он не носил тебя в своей утробе,
Он не дал крови — дал гораздо больше:
Он дал себя. Без права на озноб,
Без клятв, без штампов, без фальшивой кожи.

Он будет рядом, даже если ты уйдёшь,
Он не осудит, даже если сдался.
Он не спросит: «Ты чей?» — он просто ждёт,
Чтоб ты вернулся. Сам. Не по указам.

Родной отец — он бог по паспорту,
По генетике, по праву первой ночи.
Но богом стать — не значит взять и лопнуть,
А значит — встать, когда родные прочь.

Так кто же лучше? Тот, кто спит с тобой
В одной крови, но спит в своей гордыне?
Или тот, кто стал тебе стеной,
Хотя стеной ему ты был отныне?

Не верь, что кровь — порука за любовь.
Порука — пот, бессонница и годы.
И если чужой пролил за тебя всю кровь —
Он стал родней, чем все твои породы.