Она хотела быть за каменной стеной.
Судьба поняла буквально.
И превратила её в стену.
Теперь она стынет на солнцепёке.
Памятник несостоявшейся нежности.
Люди проходят мимо,
опираются равнодушно,
оставляя серые следы.
Ирония жизни.
Иногда она думает ночью:
«В чём разница между мной и обломком скалы?
Камень мёртв.
А я чувствую, как сквозь меня проникает холод.
Значит, я не стена.
Я женщина, замурованная в камень».
Эта мысль грела.
Ну, насколько может согреть мысль,
когда снаружи ледяной ветер,
а внутри — застывший цемент.
Прошлое казалось чужим, размытым сном.
Там она была мягкой.
Тёплой.
Уязвимой.
Она ждала Того, кто построит для неё крепость.
Укроет от бурь.
Позволит расцвести.
И он пришёл.
Но строить ничего не стал.
Лишь бросил на ходу, уходя по своим делам:
«Ты у меня сильная. Справишься».
И она справилась.
Так справилась, что сама стала монолитом.
Теперь он проходит мимо,
хлопает ладонью по её бетону
и с гордостью говорит друзьям:
«Вот это была баба! Кремень!»
Каждый вечер она слушала, как гаснет закат.
Ей казалось, солнце уходит за горизонт только ради неё —
чтобы прощальным багровым лучом
подсветить её силуэт.
Красиво.
И невыносимо одиноко.
А ночью, когда исчезали свидетели,
она позволяла себе секундную слабость.
Тихонько осыпалась к подножию
песком и мелкой крошкой.
Это были её слёзы.
Сухие.
Шершавые.
Никем не замеченные.
Однажды у самого фундамента пробился росток.
Он разорвал трещину в камне —
тонкий, упрямый, живой.
 — Ты кто? — спросила стена.
 — Твоя душа, — ответил росток. —
Ты думала, что окончательно застыла.
Но я — то, что ты прятала внутри.
И я проросла.
Сквозь бетон.
Сквозь тяжесть.
Сквозь предначертанное.
Стена хотела заплакать.
Но камни не плачут —
они лишь тяжелеют от утренней росы.
 — А дальше? — прошептала она.
 — А дальше я вырасту, — пообещал росток. —
И когда я стану большим деревом,
люди перестанут видеть в тебе преграду.
Они увидят крону, поднявшуюся из камня.
И кто-нибудь обязательно догадается:
Эта стена была живой.
Внутри неё что-то дрогнуло.
Не трещина.
Кажется, впервые за много лет
стукнуло сердце, которое она считала бетонным.
 — Что ж, — подумала она. — Расти. Я подожду.
Теперь она стояла иначе.
Не как бездушное ограждение,
а как хранительница новой жизни.
Её собственной надежды,
пробившей вековой слой чужих ожиданий.
Птицы всё так же садились на её вершину,
но это больше не обижало.
Ведь скоро здесь зашумит листва,
на ветвях созреют плоды.
Кто-то сорвёт их и удивится:
«Какое чудо выросло из этой старой стены».
И это станет её самым честным возвращением к себе после долгого молчания.
А если и не сорвёт — неважно.
Главное уже случилось:
сквозь самую глухую броню пробилась жизнь.
И это бесконечно красиво.
Ведь стена — это не приговор.
И не характер.
Это просто женщина.
Которая слишком долго защищалась.
Разучилась дышать.
Устав быть сильной и нелюбимой.

Осуждение — дешёвая маска для дорогой неуверенности.

В семье появился черный котёнок по имени Стёпа.
Друг нашему рыжику Лёве.
Первые два дня была война: Лёва дрался, кусался, шипел, одним словом ревновал.
Стёпа же, напротив, пофигист, миролюбивый пацифист, но себя в обиду не давал и благодаря Лёве освоил пару приемов кунг-фу.
Оба разные по характеру, малыши хотели быть в семье, но один не терпел конкурента, а второй не против был и быть одиноким.
Я, как родитель, мамочка своим котятам, обязана была применить правильный метод воспитания и зада…
… показать весь текст …

Легче кричать «терпи», стоя
у дверей чужой боли.
Переступить порог труднее.
Там учишься выносить молчание и слышать другого — не навязывая
своей истории.

Сгоревшие книги не перечитывают.
Точка — это финал, а не пауза.
Лучше один раз выгореть в тишине, чем собирать бесконечные шрамы от прикосновений к тому, кто стал чужим.
В этом безмолвии прошлое наконец-то отпускает.
И руки, испачканные сажей старых историй, отмываются временем для чего-то действительно живого.
Важно помнить: чужие не становятся своими дважды.

Разум учит видеть правду и не лгать себе.
Сердце учит принимать эту правду и прощать себя.
В конце пути мы поблагодарим разум за то, что выстояли, а сердце — за то, что чувствовали себя живыми.