Никто не любил Шизофрению.
Но все вокруг приветствовали Лицемерие.
Шизофрения, честно говоря, и не обижалась.
Она сидела в углу на корпоративе у Реальности и заедала свои голоса имбирным печеньем.
«Ну и пожалуйста, — думала она, — зато у меня внутри никогда не скучно.
Я сама себе и компания, и оппозиция, и хор имени Пятого Элемента».
Лицемерие же было душой вечеринки.
Оно улыбалось каждому, жонглировало фактами и умело делать вид, что сервировка стола — это и есть смысл жизни.
«Какой чудесный галстук!» — говорило Лицемерие Наглости, хотя галстук был уродливый, как скисший борщ.
«Вы сегодня прекрасно выглядите!» — шептало оно Усталости, которая выглядела так, будто её только что вынули из стиральной машины вместе с котом.
Все аплодировали.
Все кивали.
Все пили шампанское за Лицемерие, разбавленное собственной выгодой. — Лицемерие, — вопил тостующий Конформизм, поднимая бокал, — ты — клей, на котором держится общество!
Без тебя мы бы давно перебили друг друга Правдой!
Шизофрения тихо хихикнула в своей тарелке с оливье, где майонез уже начал расслаиваться, как и её собственное восприятие мира.
Ей было смешно, потому что она одна знала главный секрет: Лицемерие и Шизофрения встречались по ночам.
Да-да.
Когда заканчивался корпоратив и гости расходились, размазывая по лицам дежурные улыбки, Лицемерие снимало маску и шло в гости к Шизофрении пить чай с бергамотом. — Ты сегодня был великолепен, — говорила Шизофрения, откусывая печенье сразу с двух сторон, чтобы не было скучно.  — Я слышала, как ты сказал Глупости, что она — двигатель прогресса. Это было смело. — А что мне оставалось? — вздыхало Лицемерие, устало растирая виски. — Если бы я сказал правду, она бы обиделась и начала творить «прогресс» уже в мою сторону.
Тяжелая это работа — быть приятным для всех. — Согласна, — кивала Шизофрения, одновременно читая книгу задом наперед и напевая Crazy Love. — Честность никому не нужна.
Честность неудобна.
Я вот вчера сказала Паранойе, что у неё красивые шторы, хотя она уверена, что за ними сидит ФСБ.
И она успокоилась!
На целых пять минут. — Вот видишь, — улыбнулось Лицемерие. — Мы работаем в тандеме. Я делаю мир вежливым, а ты — интересным. — А вместе мы делаем его… терпимым, — закончила Шизофрения и протянула Лицемерию печенье в форме вопросительного знака.
Они чокнулись кружками.
За окном Уныние опять воровало звёзды, но всем было плевать.
Ведь завтра снова наступит день, когда Лицемерие наденет свою сияющую улыбку, а Шизофрения спрячется в подворотне, чтобы понаблюдать, как красиво врут друг другу люди.
И только Правда, забытая всеми, сидела на скамейке в парке и кормила голубей крошками от одиночества.
Но она не обижалась — она знала, что к утру у неё появится новая работа: снова искать дыры в броне Лицемерия, снова быть той, кого зовут в последнюю очередь.
А Лицемерие, уходя от Шизофрении, вежливо сказало ей на прощание: — Ты, конечно, чокнутая, но ты настоящая.
Приходи завтра, я куплю новых печенек.
И даже не соврало.
Что было большой редкостью.

Осуждение — дешёвая маска для дорогой неуверенности.

В семье появился черный котёнок по имени Стёпа.
Друг нашему рыжику Лёве.
Первые два дня была война: Лёва дрался, кусался, шипел, одним словом ревновал.
Стёпа же, напротив, пофигист, миролюбивый пацифист, но себя в обиду не давал и благодаря Лёве освоил пару приемов кунг-фу.
Оба разные по характеру, малыши хотели быть в семье, но один не терпел конкурента, а второй не против был и быть одиноким.
Я, как родитель, мамочка своим котятам, обязана была применить правильный метод воспитания и зада…
… показать весь текст …

Легче кричать «терпи», стоя
у дверей чужой боли.
Переступить порог труднее.
Там учишься выносить молчание и слышать другого — не навязывая
своей истории.

Сгоревшие книги не перечитывают.
Точка — это финал, а не пауза.
Лучше один раз выгореть в тишине, чем собирать бесконечные шрамы от прикосновений к тому, кто стал чужим.
В этом безмолвии прошлое наконец-то отпускает.
И руки, испачканные сажей старых историй, отмываются временем для чего-то действительно живого.
Важно помнить: чужие не становятся своими дважды.

Разум учит видеть правду и не лгать себе.
Сердце учит принимать эту правду и прощать себя.
В конце пути мы поблагодарим разум за то, что выстояли, а сердце — за то, что чувствовали себя живыми.