#мужу
Знаешь, я ведь раньше была — сплошной февраль.
Колкий лед под ребрами, инея хрусталь.
Город — серый фильтр, простыня больничная.
Жизнь — привычка. Вредная. Истеричная.
Я носила свитера, чтоб не выдать дрожь,
И твердила: «Господи, ну когда ж ты врешь,
Когда шепчешь ласково, смотришь так тепло?
Неужели в этот раз мне дико повезло».

Я ждала подвоха. Я искала трещину.
Я была измученная, битая, покрещенная
Всеми грозами столиц, всеми сквозняками.
Я себя вытаскивала из тоски руками,
Как барон Мюнхгаузен. За волосы. Из лужи.
А потом вдруг встретила. Тебя. Мужа.

И сначала — паника. Что с этим вот делать?
Как принять, что кто-то вдруг хочет тебя греть?
Не ломать, не взвешивать, не сверять по списку,
А любить отчаянно, близко-близко-близко.
Приносить в ладонях чай, укрывать плечом,
Говорить: «Ты справишься. Мы тут ни при чем,
Все эти тревоги, все эти „а вдруг“.
Ты моя хорошая. Мой самый лучший друг».

И вот так, по капельке, день за днем, по слову,
Ты меня вытаивал. Собирал по-новой.
Из осколков, крошева, из немой печали.
Мы с тобой так долго друг друга не встречали,
Что теперь не верится. Я смотрю в окно —
Там весна не кончится. Ей разрешено
Бушевать и плавиться, солнцем бить по векам.
Я теперь наполнена. Своим. Человеком.

И когда ты спишь, я смотрю, не веруя,
На ресницы, родинки. Я теперь — не серая.
Я теперь — цветущая. Я теперь — живая.
Я тебя всем космосом своим обнимаю.
И не надо больше мне ни брони, ни стали.
Все мои защиты безнадежно пали.
И под кожей, в солнечном сплетении, у ключиц —
Миллионы маленьких, но огненных частиц.

И не страшно больше мне ни зимы, ни стужи.
Ты вошел в мой мир и сказал: «Мне нужен
Этот свет в тебе. Я его умножу».
И теперь под самою грубою кожей,
Там, где раньше выла метель и вымерзал сад —
У меня пионы. Целый палисад.
Огненные, нежные, с каплями росы.

Ты — мои единственные верные весы,
Где на чаше «счастье» перевесит «боль».
Ты играешь главную, ключевую роль
В этой пьесе, где финал — не трагичен, нет.
Где в конце тоннеля — ослепительный свет,
А не поезд встречный. Где не нужно драться.
Где мне разрешается, наконец, смеяться
Не назло кому-то, не сквозь зубы, не в кулак,
А вот так — до коликов. Просто так.

Ты смеешься тоже. Говоришь: «Ну что ты?»
Убираешь с моего лица заботы,
Как смешные прядки, что упали на глаза.
Я ведь раньше думала, что так нельзя.
Что любовь — экзамен, вечный недосып,
Что она, как бисер, что случайно в суп просыпал…
А она, оказывается, — просто дом. И тыл.
Тот, о ком ты в детстве у вселенной и просил,
Не умея толком подобрать слова.
И теперь от нежности кругом голова.

И теперь я знаю: все мои «до» — черновик.
Каждый нервный тихий мой полуночный крик,
Каждый шрам на памяти, каждый синячок —
Был всего лишь поводом, был такой крючок,
Чтоб потом, вцепившись в твою руку, как в канат,
Понимать, насколько этот мир богат,
Если в нем есть кто-то, кто тебя спасет
От себя вчерашней. Кто тебя несет
На руках сквозь вьюгу, говорит: «Держись».
Ты — моя внезапно начавшаяся жизнь.

И цветут пионы. Пышные. Жирные.
Заполняют легкие, вены все эфирные.
Я дышу их запахом — терпким, сладковатым.
Я была когда-то февралем проклятым,
А теперь — июнь. Бесконечный. Жаркий.
Самый драгоценный из твоих подарков —
Это я, цветущая. Это я, твоя.
От начала мира и до судного дня.