Один из самых неубиваемых соблазнов ординарного человека — это «приобщение» его к некоей «информации НЕ ДЛЯ ВСЕХ», причисление его (каким-то инициатором) к НЕМНОГИМ, обладающим какими-то сведениями, пребывающими sub rosa.
Внезапно и непонятно откуда и почему свалившаяся «избранность» воспринимается обычно вот так: «Ну, наконец-то! Поняли, оценили по достоинству». С этой поры инициатор может творить с неофитом всё, что угодно. Чтобы остаться в этой Славной Когорте, он способен переступить через очень многое, в первую очередь — через моральные нормы по отношению к тем, кто не сопричастен и «прозябает в неведении».
Это и есть один из путей воплощения в жизнь зла руками добропорядочных образцовых мещан.

Удивительная способность зла — бесконечно менять свои обличья, каждый раз выступая то в миленьком девичьем платьице, то в шкуре мимимишного ягнёнка, то в образе доброго доктора Айбодулиттла. Зло знает, что будет опознано, ну, по крайней мере, наиболее прозорливые догадаются довольно скоро — однако у него будет временной зазор, в котором можно реализовать свои самые нескромные желания.

Мир погряз и запутался в метафорах.

Или так: страх людей перед реальным злом заставляет их перелицовывать реальность в метафорические выверты, да так успешно, что уже вроде бы и не страшно вовсе.

Избитое бодлеровское «La plus belle des ruses du Diable est de vous persuader qu'il n'existe pas!» — на самом деле и есть подобный выверт, — да нет же, не дьявол убедил всех в том, что его не существует, это ВСЕ уверились в том, что Diable — не более чем метафора, которой можно блеснуть в свете-полусвете.

Нет бы, это касалось лишь зла. Так ведь и добро постигла та же участь.

Если скрестить «агента влияния» (agent of influence) и «полезного идиота» (useful idiot), в результате получим распространённый подвид рода человеческого: тех, кто по неразумию, но крайне убеждённо толкует нечто, в чём едва смыслит, тем самым «продвигая» чуждые и гибельные для большинства людей идеи.

Причём, что важно, агентоидиоты не идут дальше своей болтовни, им хватает ума не становиться деятельными участниками продвижения. Их провокаторский раж исходит из глубинной потребности в демонстрации своей компетентности, а убеждённость является лишь агрессивной защитой от возможных «разоблачений».

Те, которые «не ведают, что творят» и «хотят, как лучше», и есть реальное, но почти неразличимое зло. Все мы когда-то таковы.

Когда в юности я с упоением выл «Я сам из тех, кто спрятался за дверь», особый надрыв я извлекал из себя на словах «Я добрый, но добра не сделал никому». Очень переживал, да.

Чем дольше живу, тем больше запутываюсь во всех этих, казалось бы, нехитрых категориях.

Природная доброта существует, но она действительно довольно часто бесплодна. То есть отрицать её сложно, но столь же непросто испытывать благодарность по её поводу. Она похожа на бесплатный книжный развал, где ходишь-ходишь, а там тысячи томов женских романов и руководств по вязанию. Бери хоть все.

Не хочу быть таким добрым. Хочу быть злым, но нужным.

Фёдор Гирёнок (Археография наивности) своим штилем излагает антропологические идеи Канта: «Конечно, мы, европейцы, странные люди. Мы полагаем, что видимость добра гораздо лучше отсутствия добра, а видимость человека гораздо лучше его отсутствия. Почему? Потому что от видимости добра может родиться добро. А видимость человека может породить человека».
«Странные люди» и довели эту идею до того состояния, в котором нынче пребывает Европа и Россия, — когда под ногами не осталось почвы, есть только её видимость. Хорошо тем невесомым видимостям человека, которым эта почва и не нужна вовсе. Они творят видимость добра и тем вполне утешены.
Беда тем, кто не хочет становиться видимостью.