Ужасными бывают только актеры, а не роли.

Если пьеса плоха, ее никакая игра не спасет.

Однажды — мне было тогда четырнадцать, я был еще совсем мальчишкой — я стоял за кулисами и смотрел, как ты играла. Это была, наверное, очень хорошая сцена, твои слова звучали так искренно, так трогательно, что я не удержался и заплакал. Все во мне горело, не знаю, как тебе это получше объяснить. Я чувствовал необыкновенный душевный подъем. Мне было так жаль тебя, я был готов на любой подвиг. Мне казалось, я никогда больше не смогу совершить подлость или учинить что-нибудь тайком. И надо же было тебе подойти к заднику сцены, как раз к тому месту, где я стоял. Ты повернулась спиной к залу — слезы все еще струились у тебя по лицу — и самым будничным голосом сказала режиссеру: «Что этот чертов осветитель делает с софитами? Я велела ему не включать синий». А затем, не переводя дыхания, снова повернулась к зрителям с громким криком, исторгнутым душевной болью, и продолжала сцену.
… Когда я понял, что это одно притворство, во мне что-то надломилось. С тех пор я перестал тебе верить. Во всем.

Простой зритель и профессиональный актёр по-разному смотрят на экран: первому важно общее впечатление от игры, а профессионал пристально вглядывается, разбирает роли «по слогам». Мой идеал — это актёры, которые играют так незаметно, что их роль нельзя «разобрать».

Нет более жалкой картины, чем пыжащийся актёр, говорящий не своим голосом. На это так тяжело и стыдно смотреть, как на подкрашивающихся стариков.