Ряд попиков, кушающих севрюжину. Входит философ:
— Ну, что же, господа… т. е. отцы духовные… холодно везде в мире… Озяб… и пришёл погреться к вам… Бог с вами: прощаю вашу каменность, извиняю всё глупое у вас, закрываю глаза на севрюжину… Всё по слабости человеческой, может быть временной. Фарисеи вы… но сидите-то всё-таки «на седалище Моисеевом»: и нет еще такого седалища в мире, как у вас. Был некто, кто, обратив внимание на ваше фарисейство, столкнул вас и с вами вместе и самое «седалище»… Я наоборот: ради значения «седалища», которое нечем заменить, закрываю глаза на вас и кладу голову к подножию «седалища»…

«Нужно, чтобы о ком-нибудь болело сердце. Как это ни странно, а без этого пуста жизнь.»

Мы рождаемся для любви… и насколько мы не исполнили любви, мы томимся на свете.

Кто пробуждает в нас понимание, тот возбуждает в нас и любовь

Будь верен в дружбе и верен в любви: остальных заповедей можешь и не исполнять.

«Что самое лучшее в прошедшем и давно-прошедшем? Свой хороший или мало-мальски порядочный поступок.
И ещё — добрая встреча: т. е. узнание доброго, подходящего, милого человека. Вот это в старости ложится светлой, светлой полосой, и с таким утешением смотришь на эти полосы, увы, немногие.
Но шумные удовольствия (у меня немного)? так называемые „наслаждения“? Они были приятны только в момент получения, и не имеют никакого значения для „потом“.
Только в старости узнаёшь, что „надо было хорошо жить“. В юности это даже не приходит на ум. И в зрелом возрасте — не приходит. А в старости воспоминание о добром поступке, о ласковом отношении, о деликатном отношении — единственный „светлый гость“ в „комнату“ (в душу)».