Двадцатый век внутри не умирает, Пока Освенцим снегом засыпа

Двадцатый век внутри не умирает,
Пока Освенцим снегом засыпает,
На Соловках акация болит…
А то, что сын не пишет, не звонит,
Пока я рвусь к нему,
Теряя силы —
Мне
выносимо.

И если я когда-нибудь умру,

То знаю, что окажутся неважным

Вот эти поцелуи на ветру,

И те стихи в кораблике бумажном.

Безденежье. Бессонница. В вине

Утопленные ключики от мира.

И люди, приходящие ко мне.
… показать весь текст …

Я видела вчера, что корабли,
Закрыв глаза, стремительно старели.
И ветер, отрываясь от земли,
Раскачивал уснувшие качели.

Мы жили врозь без боли и брони,
Но время с монотонностью раввина
Отсчитывало будущего дни
Бессовестно и так непоправимо.

Весна дрожала сотнями циклид
И бабочкой спускалась на дорогу,
Откуда двое прыгнули в аид,
Чтоб с прошлым расставаться понемногу.

Нас больше нет. Но мы еще живем.
Жуем глицин и гнемся от заботы,
Пока зимы вторичное жилье
Собою заслоняет горизонты.
Пока чужие птицы бьются в сны
Нездешним опереньем.
И неловок
Февральский снег,
А мы занесены
В кадастровые списки недомолвок
И недоимок.
Что-нибудь соври
О нас двоих и солнце над Азовом.
Но холодно. Как холодно внутри!
… показать весь текст …

Все пройдет, завянут туберозы
В Пастернака маленьком саду.
Как больной, очнувшись от наркоза,
Видит мир в рассеянном бреду,
Так и я то слепну, то немею.
И о чем тут можно говорить?
Ничего я больше не умею,
Как еще кого-нибудь любить.

Некстати жить. Но вовремя оглохнуть
От музыки и новостей с «лапшой»,
От мамочек, детей, соседских охов,
И от любви ненужной и большой.
Когда вокруг война, какие вишни?
Над чьей рекой какое молоко?
Ты можешь говорить, но я не слышу
Ни птичьих слез, ни колокол по ком.