Каждый город, в который я хоть чуть-чуть влюбляюсь, пробуждает новые желания, новые мечты, новые сны, разбивает сердце прощанием, но сердце воскрешает снова, освежает запахом мокрой трассы, кофе на придорожной заправке и ванильными фонарями нового города на горизонте.
Я стал бы непобедим и, наверно, маленько богом,
Если был бы тобой любим, а не просто, твоим знакомым…
Понимаешь, душа пуста, и на сердце ужасный холод,
Поедает внутри тоска, неуёмен, тоски той голод…
Пустота, разные города, зима за окном и холод,
Все это было бы ерунда, если бы рядом ты,
улыбка твоя и любимый голос…
Просыпаюсь с твоим теплом, запах твой от моей рубашки…
Глаза открою и темнота, а по телу бегут мурашки,
Ты была и опять ушла, растворилась в бездушном сне,
Плачет снова моя душа, но ты не слышишь, я в пустоте…
Питер, говорю я девушке Тане в салоне, это папа, а Москва — мама; они в разводе, и живешь ты, понятно, с мамой, властной, громогласной, поджарой теткой под сорок, карьеристкой, изрядной стервой; а к папе приезжаешь на выходные раз в год, и он тебя кормит пышками с чаем, огорошивает простой автомагистральной поэзией типа«Проезд по набережным Обводного канала под Американскими мостами — закрыт» и вообще какой-то уютнейший, скромнейший дядька, и тебе при встрече делается немедленно стыдно, что ты так редко его навещаешь.