В склянке темного стекла
из-под импортного пива
роза красная цвела
гордо и неторопливо.
Исторический роман
сочинял я понемногу,
пробиваясь, как в туман,
от пролога к эпилогу.
Каждый пишет, как он слышит,
каждый слышит, как он дышит,
как он дышит, так и пишет,
не стараясь угодить…
Так природа захотела,
Собрались три злых волшебника и стали спорить, кто из них самый злой. Первый волшебник говорит:
— Я очень злой. Я могу злиться двое суток подряд без сна и без обеда.
Второй говорит:
— А я — еще злее. Я знаю пятьсот злейших ругательств и могу придавать своему лицу двадцать шесть различных злобных выражений.
А третий волшебник ничего сказать не смог: он побагровел, почернел, раздулся — и от злости лопнул, прямо на глазах у изумленных коллег.
Взрыв был такой сильный, что первых двух волшебников контузило, и они забыли, как это — злиться. То есть они перестали быть злыми. Ну, а волшебниками они, между нами говоря, никогда и не были.
Вселенский опыт говорит,
что погибают царства
не оттого, что тяжек быт
или страшны мытарства.
А погибают оттого (и тем больней, чем дольше),
что люди царства своего
не уважают больше.
Пока Земля еще вертится,
пока еще ярок свет,
Господи, дай же ты каждому,
чего у него нет:
мудрому дай голову,
трусливому дай коня,
дай счастливому денег…
И не забудь про меня.
Пока Земля еще вертится —
Господи, твоя власть!—
дай рвущемуся к власти
навластвоваться всласть,
дай передышку щедрому,
Когда она уходит,
ключи в дверях оставив,
то осень в дом приходит…
После весны… без правил…
Стучит пустой посудой,
сухие листья прячет,
и, мучаясь простудой,
с дождем тоскливо плачет…
…
А когда он уходит,
без слова, без записки,
зима к ней в дом приходит
и ест с кошачьей миски…
И открывает окна,
Времена года
Когда смеешься ты, я представляю лето.
Ромашек хоровод изысканно простой,
Шум трепетных берез и в воздухе нагретом
Медовый аромат — дурманящий, густой…
Когда печальна ты, я представляю осень.
Молчащие леса, тревожных листьев дрожь,
Случайные цветы на скошенном покосе,
И в мокрое стекло стучащий мелкий дождь…
Когда ты холодна, я представляю зиму.
Уснувшие дома, узор морозных рам,
Укутанных полей простор необозримый,
— Любимая, мне посуду мыть, или ты вернёшься и сама помоешь?
— Хорошо мой любимый
— «Хорошо, мой любимый», «хорошо, мой, любимый» или«хорошо мой, любимый»?
Я выпью ночь до дна
Из звёздного бокала небосвода.
Я без тебя, а значит, я — одна,
Какая странная свобода…
Я без тебя, ты где-то далеко,
И до луны, быть может, ближе.
Всё как обычно — нелегко,
Когда тебя не вижу.
Всё как обычно — пустота,
Когда тебя нет рядом.
Уходишь, будто на года,
Вновь серо-жизненное «надо».
Я выпью ночь до дна
Из звёздного бокала небосвода.
Ты где пропадала?
— Везде понемножку…
Бродила дворами бездомною кошкой,
Ловила снежинки в когтистую лапку,
Срывала листы объявлений в охапку,
Бежала по тропам, заснеженных вьюгой,
Смотрела на месяц с щекою округлой,
Ломала сосульки, застывшие ночью,
Писала посланья с пометкою «Срочно!»,
Ходила по льду на поверхности пруда…
И Бога молила в свершении чуда.
— А что ты искала?
— Да толком не знаю…
Следы ускользнувшего прошлого мая,