Мы больной белизной потолка на беззвездной судьбе
По пульсации вен начертили наш странный маршрут —
Все дороги мои пролегли мимо Рима — к тебе,
А твои от меня, как положено, к Риму ведут.

Глаз не видя твоих, так легко мне себя обмануть,
Губ твоих не узнать, но поверить, что где-то тепло
Ждет меня, если этот сумею я выдержать путь
И не вспомнить ни разу про след мотылька и стекло.

Но, расплавив горячечным лбом безразличие стен,
Я сожму в кулаках провода оголенные лжи,
Захлебнусь безнадежно-тоскливым :"Скажи мне, зачем!?"
А потом, с неизбежным смирившись :" За что хоть, скажи…"

О, не лети так, жизнь, слегка замедли шаг.
Другие вон живут, неспешны и подробны.
А я живу — мосты, вокзалы, ипподромы.
Промахивая так, что только свист в ушах

О не лети так жизнь, уже мне много лет.
Позволь перекурить, хотя б вон с тем пьянчужкой.
Не мне, так хоть ему, бедняге, посочуствуй.
Ведь у него, поди, и курева то нет.

О не лети так жизнь, мне важен и пустяк.
Вот город, вот театр. Дай прочитать афишу.
И пусть я никогда спектакля не увижу,
Зато я буду знать, что был такой спектакль
… показать весь текст …

Отреклись от любви… и живем… я с другим… он с другою,
В жизни все хорошо, для волнения нету причин,
Только с тех самых пор — он незримо стоит за спиною,
Самый лучший мужчина, тот самый из тысяч мужчин
Отреклись от любви… заменили любовь нелюбовью,
Разделили дорогу на два параллельных пути,
Только каждую ночь он встает у меня в изголовье,
Смотрит, так виновато, и шепчет тихонько: «Прости»
Отреклись от любви, каждый занят своими делами,
Столько лет пронеслось… и не вспомним сейчас, почему
В выходные, всегда, не его я кормлю пирогами,
Утром кофе покрепче я тоже варю не ему
Отреклись от любви… только каждый мечтает о встрече,
О мечтах своих этих сказать не могу никому.
… показать весь текст …

Мы умираем… Телефон молчит,
Лишь виновато глазками мигает:
«Ложись, не жди… уже не позвонит.»
Уже не жду… И слышу, засыпая —
Промчались, но не наши, поезда
За окнами пустыми. Ткнулась в шторы,
Закончив путь, полночная звезда.
Дотлеет головешкой у забора…
В аптечку… 30 капель на прием.
И наберу твой номер, ты ответишь,
Мы на двоих с тобой шесть раз солжем:
«Люблю, надеюсь… верю, что приедешь…»
Протяжный вздох, похожий на зевок.
Играем без азарта, для проформы,
… показать весь текст …

Не обижайся. Дел у него по горло — график, расписанный нА год, не терпит сбоя.
Он обязательно прибыл бы в этот город, но у него билеты до Уренгоя.
Не обижайся. Он бы, конечно, был здесь: Ровно в пятнадцать тридцать. Родной и сонный.
Но у него по планам вокзал Парижа и никотиновый ужин со вкусом рома.
Не обижайся. Мир — это образ круга, взрезанный одиночеством параллелей.
Он обязательно взял бы тебя за руку, если бы ты вписалась в его апрели.
Он обязательно. Он непременно.Он бы смог тебя вылечить — выучить улыбаться,
Но у тебя — наизусть телефонный номер. А у него — свиданье в семнадцать двадцать.
Не обижайся. И не сдавайся, слышишь? Это такая свобода — дышать ничьей…
Он бы, конечно, помог тебе встать и выжить. Если б она не спала на его плече.

С ним ужасно легко хохочется, говорится, пьется, дразнится; в нем мужчина не обретен еще; она смотрит ему в ресницы — почти тигрица, обнимающая детеныша.

Он красивый, смешной, глаза у него фисташковые; замолкает всегда внезапно, всегда лирически; его хочется так, что даже слегка подташнивает; в пальцах колкое электричество.

Он немножко нездешний; взор у него сапфировый, как у Уайльда в той сказке; высокопарна речь его; его тянет снимать на пленку, фотографировать — ну, бессмертить, увековечив…
… показать весь текст …

Меня любят толстые юноши около сорока,

У которых пуста постель и весьма тяжела рука,

Или бледные мальчики от тридцати пяти,

Заплутавшие, издержавшиеся в пути:

Бывшие жены глядят у них с безымянных,

На шеях у них висят.

Ну или вовсе смешные дядьки под пятьдесят.
… показать весь текст …

Выживу, нежный мой, самое страшное — я без тебя выживу:
залижу свои раны, новое имя язычком на запястье вылижу —
словно вышивку,
заведу себе мальчика, полюблю не его, а кота — наглого, рыжего,
буду литрами пить глинтвейн и заедать шоколадом с вишнею,
платья носить пышные —
ненавижу их!

Выпаду из сюжета, в котором играть — в третьего лишнего,
построю себе невозможный дом с выпукло-вогнутой крышей,
закачаю до тошноты колыбель с плюшевым мишкой —
впрочем, это уже слишком.
Слышишь ли?
Я тебя
… показать весь текст …

Когда он говорит мне: «солнце мое, привет», я отвечаю брызгами счастья из глаз. То ли смеяться от этого, то ли слeзьми реветь, то ли прощаться с крышей, прямо здесь и сейчас. Он говорит так мало подобных слов, и настолько редко, что цены им не подсчитать. Он безжалостный, нежный, и сдержанный птицелов, его силки мне дороже неба, надежней щита. Я б за ним и в Сибирь, и к тетке в деревню, в глушь, и в разведку, и гири пилить, и чинить провал, но не вынуть, не вырвать отравленную иглу: мысль, что он никуда, никогда, ни за чем меня не позвал, и так тошно от этой мысли — хоть посуду бей, хоть на лампу вой, но все чаще смеюсь: а что, результат все равно один. Закаляю сталь: говорю — не тебе, не с тобой, не твой, и никаких чудес не предвидится впереди. Ах, какой металл получается — зашибись, потому и прутья в клетке моей крепки. Он говорит «солнце мое» — и я не хочу ни вдаль, ни ввысь, только на сгиб долгожданной и теплой его руки.

На тротуаре сердце лежало,
на тротуаре, солнцем согретом.
Оно чуть дышало, оно чуть дрожало,
мягкое, грустное сердце поэта.
Его уронила нечаянно утром
женщина с добрым рассеянным взглядом,
когда доставала из сумочки пудру
или помаду, или помаду.

А ночью подвыпивший старый бродяга
о сердце споткнулся, до смерти разбился.
Собачники утром забрали беднягу —
смотри, этот парень неделю не брился.
И сердце забрали, а старший собачник,
… показать весь текст …