Что отвечать, когда не придут с вопросом? Кому говорить о том, и знать не стоит? У меня тут январь, морозы, метель, заносы, время настоящее и простое. Нас осталось двое, один из нас мал и звонок, мы друг за другом пристальнее следим, но я научилась быть сильной, а твой ребенок похож на меня, и это непобедимо. В будущем мы расстанемся с нашим прошлым, забудем, что кому из нас причиталось.

Как это просто закончилось, мой хороший. Будто бы и вовсе не начиналось.

Почему за окном аномальный плюс, а внутри абсолютный ноль?
Что меняет точка отсчета, да и есть ли она вообще?
Мне сегодня приснилось, что я не сплю, а снимаю с тобой кино
о чем-то безумно нашем, о чем-то, что больше любых вещей.
Солнце выставил Бог, если верить цифрам, где-то в восьмом часу.
Камера двигалась тихо-тихо, чтобы не разбудить.
Я играла спящую кошку, которой ты приказал уснуть.
Кошка кажется спящей, на самом деле она за тобой следит.
В полдень внесли голубое небо, включили холодный свет,
режиссер смотрел свысока и думал, что завтра, при монтаже,
он разделит на быль и небыль этот фильм и заставит всех
выбирать себе роли людей и кошек (читай: палачей и жертв).
Съемка закончилась ровно в полночь с боем Его часов.
Исчезли резкость и перспектива, включили ночной режим.
… показать весь текст …

Спроси меня - легко ли не прятать взгляд, когда ты знаешь, что говорить нельзя. Такие дерзкие спорят в глаза и злят, растут из грязи маленькие князья. Вот только царство ставится ни во что, для них, безумцев, ценен иной металл. Спроси меня, легко ли смеяться в шторм, когда ты знаешь, что капитан устал? Такие дерзкие, острые, с огоньком, так неудобны в лести и суете, такие поднимаются высоко, но прежде распинаются на кресте. Им от начала мира не место тут, во имя света их оставляешь ты. Спроси меня, смотрящего в темноту, откуда эти огненные цветы?
В ладони вспыхнет и запоет в груди, не погаси — и я тебя обниму.
Но честность сродни жестокости, господин.
Ее огонь не нравится никому.

Видеть светящихся счастьем, — в соленых брызгах, в свете ночных фонарей, в васильковом поле. Где бы вы ни были, видеть, на этот вызов не отвечать себе ни тоской, ни болью, воспринимать — как должное, по заслугам, быть в стороне, в опале, в своей пустыне. Переворачивать камни, идти за плугом, ждать, когда на рассвете песок остынет. Что я здесь делаю? Ветер сухой и жаркий, здесь не растет давно никакое семя. Но есть горизонт, и мне никого не жалко, есть горизонт, и я расстаюсь со всеми. Ибо за ним — оазисы и приливы, нездешнее небо, его неземные птицы.

Счастье мое осторожно и терпеливо.

Мы с ним договорились не торопиться.

Все, что кажется важным, — рассыпется в прах и пепел, только это я при встрече и повторю нам. Мы плывем не за тем, что ты видишь в прибрежной пене (кстати, что ты видишь утром в прибрежной пене? Города, мосты, причал, рыбаки, ступени), мы плывем не за тем, что смертные прячут в трюмы. Все, что строится извне, останется только частью, не коснувшись тех, в ком есть глубина иная. Мое тело огромно, и волны в меня стучатся (кстати, что ты знаешь о тех, с кем идёшь встречаться — бортовой журнал, штурвал, имена причастных?)

Мы плывем, Господь нас морем запоминает.

Это худшее из одиночеств- сидеть в толпе, слушать, как люди лгут тебе нараспев, улыбаются — прорезь маски, провал зрачка, послушнее скрипки, ласковее смычка. У мудрости в этом возрасте чуткий слух. В поющей паре фальшивит один из двух. Зерно отделять от плевел, держать в руках. И овцы сыты, и волки на поводках. Различать все оттенки цвета, слова, глаза, помнить лгущую паству по голосам, скрывать от других свою нутряную боль.

Быть одиноким так, как бывает Бог.

В августе каждый из нас несносен,
Каждый наполнен грозой и жаром.
Господи, дай мне в награду осень,
Чтобы она меня удержала.

А хочешь правду? Страна пуста, пора на картах стирать пути. Не сердце — маленький гибралтар в моей груди. Коснуться шторы, смотреть во двор, стеклом по капле ловить закат. Ты полуостров, ты лабрадор — без поводка. А хочешь правду? Я нынче днем от всех дверей отдала ключи. Во мне испанский горит огнем, а ты молчишь. На мне ни памяти, ни креста, я никому не желала зла. Но сердце — маленький гибралтар, британский флаг. Я плохо помню, что будет до — лучи, врачи, имена детей. Ты полуостров, ты лабрадор, ты черный день. Четыре с четвертью до земли, и тихий голос, и прядь волос.

И мы могли бы убрать пролив, но — не срослось.

Он всегда выходил из истории с продолжением, доставал гитару, вставал у дворцовой паперти, и бегущие мимо меняли свое движение, и садились у ног, и платили словами памяти. И такое с городом происходило странное, и в такой глубине нас учили тогда прощению, что всего не вмещали ни рамки твои экранные, ни мои границы в текстовых сообщениях. С крыши Главного штаба в небо бежали лошади, шпили резали вечер на алые ленты узкие.

Мы лежали рядом в каменном море площади.

Качались на волнах его музыки.

Сколько раз мы ходили с тобой вдвоём по тропе, огибающей водоем, фонарями скрепляющей ровным швом моё сердце с тканями твоего? Но финал предсказуем, сюжет не нов, рвется самое прочное полотно, и стоят фонари, и тропа в огне, и другие люди идут по ней. Только в памяти дней остаешься ты, в этом нет ни умысла, ни беды, есть другое небо, другой закат и ни шанса нам повернуть назад. Предсказуем финал и сюжет не нов, удивительно счастье свободных снов, удивительны дети, песок, вода. Удивительна музыка…
… показать весь текст …