Говори о том, к чему подходят издалека, в сумерках цвета топленого молока, в облаке смыслов, неведомых нам пока, говори словами ребенка и старика. Говори о том, что привыкли хранить во тьме, говори чужому, но через чужого — мне, подавай просящему речь, как простую медь, но последнее слово, как ценность, держи в уме. Понимаешь, этому нет ни пути, ни дня, все, о чем говоришь, окажется у меня — по крупицам, от нищих, странников и менял, от того, кто надел вериги, того, кто снял. Так устроен мир, что нет для него конца. Говори со мной легко, не скрывай лица, будь свободен, как птица, но клетки не отрицай, верь кольцу, но помни надпись внутри кольца. Говори о тех, кто держит, о ком болит, говори о том, что глубже могильных плит, у’же самого тесного часа, черней земли, говори о любви — мы истлеем, она взлетит.

Если дан нам голос — бродягам и дуракам — говори о том, что важно наверняка.

Когда из ничего мы выстроим залив, и сосны, и рассвет, и деревянный дом, и свяжем бечевой наш тихий край земли с победою твоей, с моей былой бедой, когда из пустоты, из мрака прошлых лет мы спустимся к воде, на лодочный простор — свидетели простых, как солнце на стекле, но истинных чудес, рождающих восторг, когда осядет пыль ошибок и утрат, когда войдет весло в другую глубину, мы станем просто плыть с утра и до утра — под парусами слов, в фарватере минут. Из всех твоих дорог, из всех моих молитв, из детских голосов, звенящих в тишине, мы соберем наш род по правилам любви у северных лесов, сильней которых нет. Когда, разрушив смерть, мы встанем на скале, вернувшие мирам и веру, и покой, позволь мне посмотреть сквозь сотни долгих лет на тех, чей главный страх узнать меня — такой.

Говорят, стихии знают, кто ты есть. Говорят, на каждом метка и печать. Я всегда иду к костру сквозь этот лес — перед пламенем честнее отвечать. Ствол еловый жидким золотом объят — преклони колено, преданный ему. Я грешна своим неверием в себя, невозможностью унять лукавый ум. В глубине его — горячей, голубой — пляшут духи, не желающие зла. Я иду к костру, беру тебя с собой — доверять ему, молиться и камлать. Будет день — меня положат в этот жар, принесут святую жертву пустоте, а пока я здесь учусь предупреждать, узнавать родные души вместо тел. Бубны леса бьют в костры своих полян, звери сердца ходят тропами вокруг. Я стою в огне, и кружится земля, и живущие вовеки не умрут. Говорят, стихии знают, кто ты есть. Говорят, на каждом метка и печать. Я всегда иду к костру сквозь этот лес.
Перед пламенем честнее отвечать.

В этих тесных кафе, где на стенах дешевые фото, где случайные мы заполняем вечерние ниши, судьбоносные вещи становятся выцветшим фоном, и последнее слово на фоне считается лишним. Как деталь интерьера — портьера, картина, подсвечник, как плохое меню и остывший нетронутый кофе, пропадает все то, что нам было даровано вечным, — значит, самое время молчать о своей катастрофе. Мы друг другу сегодня мечи, ягуары, берсерки, так стремительно время меняет знакомые лица. Если есть черный ящик у памяти в тайном отсеке, если есть хоть секунда, любимый, успей сохраниться. Черт с ним с именем, с местом, с людьми, не идущими в книги, от лукавого глаза укрой только тексты и четки.

После нашей войны ничего никогда не возникнет.

Слишком мало живых, если ты понимаешь, о чем я.

Даже если Бог достал тебя из глубин,
Если он тебя из тысячи выбирал,
Ты не знаешь смерти, если ты не любил.
И не знаешь жизни, если не умирал.

Исключай себя из города, исключай,
вот твой мед вересковый, свечи, горячий чай,
вот твой дом в предгорьях, вот человек поет.
Все, что ты собирала в городе, — не твое.
Нет ни площади красной, ни ветки, ни тупика,
у Лосиного острова — спиленные рога,
две кровавые точки, густая ночная мгла,
забывай о прочих — сделала, что могла.
Научи свое сердце болеть за свою беду,
не дадут индульгенций и царствия не дадут,
но останется время на самую соль земли:
на живой огонь, на хрупкий зеленый лист.
Ни последних, ни первых — воздух согрет костром.
Нет ответов верных — слишком хитер вопрос.
… показать весь текст …

А мы все шли, и пустошью, и лесом, и городом, и берегом, и бродом, и вышли в осень, и осела осень дорожной пылью, шелестом, круженьем. Мы подошли к селению, отрезав пути назад, в другое время года, и вот мы здесь, но через слово — были, поскольку нам не запретить движенья. В селении все женщины бесплодны — ни голоса, рождающего ласку, ни песен, ни наскального рисунка, ни очага, зовущего согреться. Их дети нерожденные бесплотны — как все их нерассказанные сказки, как отзвуки серебряного звука игл…
… показать весь текст …

Наш мир безумен, но тем привычней срываться с места, идти к реке, и там, в покое, менять обличье, сидеть на маленьком островке, запомнить каждого человека, кто видит большее за дождем. Там, за горами, такая Мекка, куда не всякий с тобой пойдёт. Дорога воинов, одиночек, небесных высей и тёмных вод. Высокогорным живым листочком сложилось слово -возьми его. Теплеет речь, закипает чайник — коснись руки, посмотри в глаза.

Все люди делятся на случайных и тех, о ком мне дано писать.

Есть такие дороги, что прочно вошли в привычку — не нарушить маршрута, не выйти за горизонт. Если кто-то из этого списка тебя не вычел, самому с пути сворачивать не резон. Привыкаешь к ландшафту, до знаков известны мили, разминувшимся встречным безропотно смотришь вслед. Потому что они об этом тогда просили, отправляя тебя кружить по своей земле. Проживать привычно шоссе, автострады, песни бесконечных дорог, что берут города в ночи. И смотреть в темноту до боли в глазах, до рези где-то в сердце, которое нынче не так стучит.

Нажимаешь на тормоз, колеса ласкают гравий, от дороги удаляешься не спеша.

Исключения состоят из знакомых правил, которые ты решаешься нарушать.

А в том ли смысл, что мы выворачиваем карманы, достаем на свет обиды и разговоры, цветные осколки, листья и прочий мусор? Мы знаем цену отчаянью и обману, каждый шрам нам мил и каждый обломок дорог, мы никогда не расстанемся с этим грузом. Нет ничего упоительней, чем наслаждаться своим страданьем, нет ничего дороже руин империй, за этот камень можно назначить любую плату. А в том ли смысл, чтобы искать себе оправданье, когда ты сам уже ни во что не веришь, когда вокруг артиллерия и солдаты?

Пускай это все останется здесь, зарастет травою, станет историей, мифом, культурным слоем. Отпустить это все от себя и остаться чистым. Увидеть, что смысл — небо, дорога, двое, идущие по дороге с одной стрелою, и эта стрела пронзает их и лучится. И нет ничего у них общего — камня на камне, меди, стекол, бумаг, тяжелых чужих историй — все оставляют с легкостью у обочин. Им бы рядом идти, встречать на рассвете ветер, нести стрелу, дороге послушно вторить…

Ищущий смысл, подумай, чего ты хочешь.