…Она рано обрела привычку рассчитывать только на себя, встала на ноги, начала работать, зарабатывать. Другого пути у нее не было. И это единственное, чему ее научили, — быть одной. Она приезжала к матери урывками, пусть на два дня. Привозила деньги, продукты. Мать никогда ее ни о чем не спрашивала, никогда не благодарила. Принимала все как должное.
Но каждый раз наутро, дождавшись, когда дочь проснется, Машенька выкладывала на стол бумажку с очередным адресом, по которому можно было найти отца…
…Став уже взрослой, женщиной с незадавшейся личной жизнью, матерью-одиночкой, Катя поняла, что мать всю жизнь любила только отца. Замуж она так и не вышла, хотя за ней ухаживал массовик-затейник из местного Дома культуры. Но вот как можно любить такого мужчину, как можно было ради него сдать родного ребенка в интернат, Катя так и не смогла понять. Да, такое было время — тяжелое. Да, такое было поколение — военное. У них все перевернулось, все встало с ног на голову. Дети для них никогда не были…
Крик моей души никто не слышит,
Хоть ты из кожи вон или ночами вой.
Ведь проще сделать вид,что все равно иль не заметить,
А надо лишь спросить:"Ну что с тобой?
Случилось что-то? Кто-то сделал больно?
От счастья иль от горя ты кричишь?"
И сердце ведь само откроется невольно.
Возможно,и поделишься — о чем молчишь.
Вы прекратите быть так безучастны,
Снимите маски равнодушия с лица.
Над будущим своим ведь мы не властны.
Возможно,в вашем сердце тоже боль поселится.
С меня довольно! Хватит! Больше не могу!
Терзаться,мучаться и головой об стену биться.
Хочу дышать,летать,да просто жить хочу,
Но иногда хочу упасть я с высоты,разбиться.
Разбиться также как мои мечты,
Прям вдребезги,на мелкие кусочки.
Разбилось счастье,в котором жили мы.
Не будет больше запятых,теперь одни лишь точки.
И многоточия не будет,не дано.
Смирись,нос подними и следуй
Только вперёд. А прошлое давно
Прошло,теперь оно подобно бреду.
Афганцы,родные,живые и мертвые,
Кого нам страшится,всевышнего,черта ли?
Пока все в душе отболит и уляжется,
Нам даже«двухсотые» раем покажутся.
А память-паскуда умеет царапаться
И мысли… от них за поллитрой не спрятаться!
И трусу и воину в битвах отважному,
Чистилище будет! Любому и каждому!
…Катя вернулась домой на ватных ногах, с ощущением, что ее окунули в бак с нечистотами. Она не могла забыть оскал на лице отца.
До этого момента она его все-таки любила. Помнила, как он носил ее на плечах. Он был ее отцом. Катя не могла выбросить его из памяти, избавиться так же легко, как отец от нее.
Но этой встречи ей хватило сполна. От дочерней любви ничего не осталось. Нельзя любить человека, который ненавидит тебя так сильно.
— Ну что, ты его нашла? Как он себя чувствует? Болеет? Кушает…
…Катя спросила у медсестры, куда идти. Та махнула рукой. Катя шла по аллее, задумавшись, и не сразу поняла, что навстречу идет отец.
Он прекрасно выглядел — в шелковой отутюженной пижаме, чисто выбритый, пахнущий «Шипром». Он шел, насвистывая под нос мелодию. Катю он тоже не заметил.
— Папа, — окликнула его она.
Он посмотрел на нее, и Катя пожалела, что окликнула — отца перекосило. Довольная улыбка сменилась гримасой — это был оскал ненависти. Настоящей, лютой, животной ненависти.