Скажи, за что тебя любить?
За право мир твой сохранить?
За то, чтоб в сумерках души
Отдать всю жизнь за миражи?
За испуганный взгляд в пустоту?
За слов ядовитых фату?
За мир, где прохожий — любой,
А жизнь — лишь маневр затяжной.
За маски, за честность вранья,
За детские слёзы — зря,
За то, что любовь — не порыв,
А вечных дебатов надрыв?
Причины нет. Лишь немота.
Судьбы ледяная черта.
Я тень страны затерянной в архивах,
Где кодекс чести сдан был в утиль давно.
Не жду чудес и всполохов красивых,
Мне бы сберечь всё то, что мне дано.
Здесь греются, сжигая всё чужое,
«Один за всех» — лишь лозунг для толпы.
Вокруг святошество, но всё насквозь показное,
И к доброму перекрыты все пути.
Торгуют честью бойко, без оглядки,
И бьют поклоны впав в минутный транс.
Мне не освоить в жизни эти распорядки,
Где в людях низость с совестью играют в унисон.
В центре сюжета — Максим, человек, чья биография не нуждается в искусственном воскрешении, ибо она никогда не была забыта. Главный конфликт разворачивается вокруг навязанной ему «регрессии» — психологической ловушки, сконструированной следствием и адвокатами. Максим осознает: ему не нужно «возвращаться» в прошлое через гипноз или манипуляции, потому что его прошлое — это не туман, а четкая последовательность «контрольны…
Она смеялась редко, но с душой
Носила джинсы драные и кожу.
Всегда везде была самой собой,
Но вот глазами на отца похожа.
А вот душою на осенний сад,
Где клёны не прощаются с листвою,
Как часто ей случалось невпопад
Любить иных и жертвовать собою.
Смотреть в глаза и честно говорить
Смеяться, верить и души не чаять.
Умела и обиду проглотить
И от объятий искренних оттаять.
А жизнь порой казалась ей игрой
Хоть правил той игры она не знала.
Мой истребитель под вечер, стрекозой, облетает тебя.
Перебои в моторе охрипшем: тук-тук-тук-уходи-не-любя.
Но я составляю карту в масштабе кровати и стен:
Ложбинки, холмы и горы, излучина в сгибе колен.
Разведка перед атакой. Оправданный риск вполне.
«Приём», — прошу дозаправку… задыхаюсь в горячей волне.
Мне мешает плотная облачность и сомнений твоих ветра —
Дозаправиться что ли нежностью, чтоб легко дотянуть до утра?
Приборы сходят с ума. Один за другим отказ.
Захожу, выпуская шасси, на посадку по уровню глаз.
Полоса — в три рулона простынь. «Заход разрешите, земля?»
В мертвой петле твоих рук потеряю последнее «я».
Ибн хазм об отношениях с людьми сказал:
«В жизни человека много испытаний, но самое тяжелое из них — это отношения с другими людьми.
Болезнь, которую нам наносят люди, сильнее, чем раны от диких зверей или ядовитых змей. От всего остального можно защититься, но от людей — нет.
_________________________________________
Слова Ибн Хазмы удивительно точно бьют в самую суть человеческого существования. Действительно, физические раны или болезни — это испытания, которые посылает нам судьба или приро…
Море, привет! Это снова я, хотя, кажется, не писала тебе сто лет.
Город за окном серый и злой, он дышит мне в спину холодом.
Я закуталась в плед, пью чай с малиной и ненавижу простуду,
которая высасывает силы быстрее, чем будильник по утрам.
Знаешь, я сегодня шла с работы, и ветер был таким колючим,
таким чужим, что мне вдруг отчаянно захотелось крепких объятий.
А потом я подумала о тебе.
о том, как твои волны умеют говорить без слов,
как ты принимаешь любую — уставшую, злую, счастливую, больную,
и не просишь ничего взамен.
Я скучаю. Скучаю по запаху соли на коже,
по этому особенному шуму, от которого внутри становится тихо.
Городская суета — это не моя стихия, я тут захлебываюсь.
А ты — единственное место, где я могу дышать п