Монтерей

Как тихо умирают строки…
Всему на свете свои сроки…
Ничто не вечно… Кто бы спорил?
Как тихо умирают строки
С их кодом радости и горя…

Вот здесь в любви моё признанье.
Оно сияло и лучилось…
Здесь строки рваны… Расставанье
Навек по осени случилось…

Здесь слёзы в каждом многоточье…
Здесь восклицания летят…
… показать весь текст …

«Слово «любовь» наверняка смутит тебя… И меня оно смущает так же. Не потому, что я разочаровался в ней или у меня предубеждение, что там где это слово, — там глупая игра со знаком секса, или, того хуже — боль и страдания самообманувшегося. А потому — будучи идеалистом — отодвигаю эту идею-состояние на очень высокий пьедестал, человеку в суете и обыденности недостижимый, как и многие другие высоты — святость, благость… Но, человек, наверное, тем и велик, что стремится… Способен он или нет, зная —…
… показать весь текст …

…мой больной мозг (если, конечно, он больной) будет создавать любые иллюзии, какие я от него потребую. Ведь не только при болезни, но и в самом обычном сне случается, что мы разговариваем с неизвестными нам наяву людьми, задаём этим снящимся образам вопросы и слышим их ответы; причём, хотя эти люди являются в действительности лишь плодом нашей собственной психики, как-то выделенные временно её псевдосамостоятельными частями, мы не знаем, какие слова они произнесут, до тех пор, пока они (в этом сне) не обратятся к нам. А ведь на самом деле эти слова являются той же самой обособленной частью нашего собственного разума, и поэтому мы должны были бы их знать уже в тот момент, когда сами их придумали, чтобы вложить в уста фиктивного образа. Что бы я, таким образом, ни задумал, ни осуществил, я всегда мог себе сказать, что поступил так, как поступают во сне.

На протяжении всей жизни мне приходилось нравиться великому множеству людей, причем никого из них взаимность не интересовала. За их симпатию я был вынужден платить своим временем и покоем, сочувствовать их проблемам и выслушивать их советы. И все это только потому, что имел несчастье им нравиться. Случалось, я запирал двери, но настойчивые звонки заставляли зажимать уши, отключать электричество и вырывать из розетки шнур телефона. Я часами сидел будто арестант в темной квартире, содрогаясь от стука в дверь, боясь подойти к окну, потому, что точила тайная мысль об обиде, какую может испытать человек, вдруг понявший, что его не хотят видеть. Не мой навязчивый посетитель, а я — чувствовал себя виноватым. Но почему-то ни разу просто не сказал: «Извините, занят!» или «Я не желаю тебя видеть, ты мне надоел». Я ненавидел свою слабость и успокаивал себя тем, что это лишь издержки «хорошего воспитания», не позволявшего послать живого человека туда, где, по мнению многих, он и должен находиться.