маг под столом свой волшебный открыл кабинет —
крытые вязаной скатертью крыша и стены —
о, волшебство! там обидам сходиться на нет,
грусти на радость вестись равноценным обменам.
шарик раскрученный вертит, что шарик Земли,
маг наколдует: на завтрак, чтоб не было каши,
смело пиратские в снах захватить корабли,
маме — цветов, а для бабушки — тёплую пряжу.
Стоит ли плавать, мой милый, без парусных лоций,
без капитана, с пробоинами на борту?
«Стоит!» — ответишь под шквалом весёлых эмоций,
слово покатится будто бы шариком ртуть.
Ну хорошо, к чёрту правила, если захочешь.
Рамки нам клеткой, где мышкам приманкою сыр.
Я поменяю чернила на кровь… даже почерк…
Виски заменит на завтрак блины и кефир.
Мы не одни, кто сметает привычное буйно:
солит без Грея селёдку старушка Ассоль;
тело Офелии в Темзе плывёт нефеншуйно;
бабочкой кличет себя даже серая моль…
Тебе и самой, отчасти, не всё понятно:
что было, что будет, но, главное, — что сейчас?
Глаза закрываешь, тают сомнений пятна,
и кутает память в рубашку с его плеча…
Всегда происходит этот порыв некстати —
хмелея внезапно от ласки его мужской,
ты стонешь, кусая губы, когда в кровати
до спазмов доводишь тело одной рукой.
Колени поджав, потом начинаешь плакать,
давая зарок, что себе не позволишь впредь…
а жалость уже подкралась на мягких лапках,
хоть настрого ей запретила тебя жалеть.
Во время разлуки слабою быть нечестно,
— Подмастерью до мастера — долгое слёзное бремя,
у мальцов ночи коротки, утром — тычки, тумаки,
из котомки сухарное, знай себе, сыплется время
на рубашку с чужого плеча, на в заплатах портки.
Но вбивался в поместье, как гвоздик — по самую шляпку,
за усердие — сладко мошна пятаками звенит,
и дождался чаёв-таки с сахаром, рюмки с устатку,
мастер ты никакой, если барскою плёткой не бит.
Крепостными не жить пофартило жене и детишкам,
багатею и рад, не ропща на житьё и бытьё,
сам теперь подмастерьев лупцую, не так чтобы слишком,
чтили барина чтобы да знали про место своё.
Мы долго говорили тет-а-тет,
о том о сём, о пятом о десятом,
о вере рассуждали непредвзято,
под крепкий чай с десертом из галет.
В прорехе крыши звёздное панно,
хрумтит дровами ржавая буржуйка…
сосед сказал: «А ты, как погляжу я,
определился с выбором давно…»
В чём просветленье трудно разобрать,
когда глаза ослеплены подпольем.
Как алкоголик не поймёт, что болен,
пока не схватит за грудки «Кондрат»,
так собеседник понял лишь сейчас,
Время течет, а душа не находит себя:
то лабиринт, где в засаде снуют Минотавры;
то неожиданно ангелы зычно трубят;
то вдруг шуты бьют с неистовой злостью в литавры.
Доктора Лектера в помощь не вздумай позвать.
Пара горчичников лучше — согреют хотя бы.
Ноев ковчег не поможет. Уж лучше кровать.
Все же надёжнее, чем гарнизон алькасабы.*
Крест на груди золотой избавлением от…
Но от чего же избавиться следует срочно?
В клетке железной душевно никто не поёт.
К слову, не лечатся страсти пыльцою цветочной.
Небо к вечеру выдохлось — бледного цвета.
Город болен — в туманах разливами стронций.
Где-то спит подгулявшее юное лето.
Сырость. Грязь. Дефицит на три порции солнца.
Ветер нервно впивается иглами в шею,
заползая коварною змейкой всё ниже.
На часах только семь, но как быстро темнеет.
Фонари кришнаитами… Мокнут афиши.
Ностальгия навязчивой девкой по следу.
Не спасешься вином и закрытою дверью.
Свет экрана пропитан и ложью, и бредом —
обещается лето, но кто же поверит?