Под руками роскошно и дико
Разнотравье соткало ковёр.
А по нем огоньки земляники
Набросали душистый узор.
Ходит ветер по вызревшим травам,
Холодит обнаженную грудь.
Перепёлка неписанным правом
Заставляет кого-то уснуть.
Вот — синица. Вот — трель жаворонка.
Вот — шмеля басовитый полет.
Хор невидимых — стойкий и тонкий,
Муравья озабоченный ход.
Грай вороний на взгорке недальнем…
Каждый празднует песню свою.
Стояли на улице два человека — минуту всего., а казалось, полвека. Забыв обо всем, что двоих окружало, она его руку смущенно пожала. Прохожие мимо куда-то спешили… Когда-то те двое друг друга любили, но стали чужими, и стали неправы; Любовь переполнилась горькой отравы. Расстались. Надели спокойствия маски, старались забыть о разбившейся сказке. Попали в капканы семьи и работы… И вот спустя долгие, долгие годы, Друг друга случайно в толпе повстречали, с минуту смотрели в глаза и молчали… Одними губами потом улыбнулись и снова в спешащей толпе разминулись. Но долго в их мыслях среди тротуара взахлеб целовалась влюбленная пара…
Я хочу сказать несказанное,
Я хочу назвать немыслимое…
Получается — надуманное,
Получается — не искреннее…
Получается — разрозненное,
Второпях недомысленное,
Будто книга недочитанная
Или просто — перелистанная…
с ним всё не так, с ним в лицо всё скажется, а не в личку.
он будет видеть тебя — ребёнком и истеричкой,
на всех озлобленной, милой, пьяной — и не сорвётся.
ты будешь звать его мудаком, своим бесом, солнцем,
издалека узнавать по походке, парфюму, смеху,
не знать заранее, но так жаждать, чтоб он приехал,
всё чётко помнить: как вы скрывались от всех, как воры,
как было жарко, детали ваших с ним разговоров,
как от эмоций дрожали руки, сносило башню,
и то, какая на ощупь ткань всех его руба…
Если на сердце рана
И плачет душа в ночи…
Здесь нет ни капли обмана,
Плохо тебе — кричи!
Кто-нибудь да услышит,
Поможет и душу спасёт!
Пусть она еле дышит, —
Поверит и оживёт!
Иногда наступаю я собственной песне на горло.
И упрямо мозги — не хотят, не хотят. не хотят…
Надоем зеркалам, примеряя наряды… Но гонор
Мне царапает душу, как сто бестолковых котят.
Ах, как рвется оно, мое глупое сердце на волю.
Валерьянки прими, полегчает. Не плачь и не вой…
Ни к чему засевать сорняками неспетое поле,
Дом стеклянный как дым. И не твой он, поверь же, не твой.
Жить без тебя нет больше сил.
А как тебе там без меня?
А помнишь, дождик моросил,
Ты в доме грелся у огня,
Когда я в холоде ночном,
Своей душой тебя звала?
В слезах дрожала за окном…
Я так тебя тогда ждала!
А помнишь?
Сильный снегопад,
Я на окне заледенев,
Чудным узором наугад
Застыла, с ветром прилетев…
Я похожа на птицу, в которую камнем попали…
Получилось случайно… Но задели крыло.
Приземлиться пришлось, а другие всё так же летали…
Я смотрела на них… Но взлететь мне пока не дано…
Ветер перья трепал… Я просила его о пощаде…
Только ветер ведь вольный, и сам он себе на уме!
Я тащила крыло… По земле… Неожиданно сзади
Кто-то руку свою протянул так доверчиво мне…
Я затылочным зрением руку сумела увидеть.
Оглянуться бы мне… Только больше не верю рукам…
«Кто посмел тебя так? Кто способен так сильно о…
И не знаешь,
когда в ней заплачет душа —
заскулит… заблажит / ближе к вечеру точно /
Если сердце саднит — не спеши утешать
эту Осень, взгрустнувшую…
Пусть мироточит…
В родниковую стылость роняет слезу
и глядится в озёра Пречистою Девой.
Скоро птицы на крыльях туман принесут
и скитальцам земным бросят под ноги Небо.
Невесомой периной взобьют облака,
чтоб при жизни земля стала грешникам пухом.
В предрассветное марево канет река,
и когда войду под полог Его палат,
под высокий свод, — сияют во тьме лучи, —
станет белым день, и даже густой закат
перестанет над облаками кровоточить,
здесь тепло и тишь, — ни шороха, ни молвы,
и по куполам струится, сияя, пыль,
и коснется что-то ласково головы,
и свечой оплавленной стает земная быль,
и ни птицы в небе, и ни тебя во мне,
и ночное ночи вернется, и праху — прах,
и струится дымка в храмовой тишине,
и светло трепещут голуби в куполах,
и на сердце нет ни пятнышка, ни рубца,
отболело болью, зажило, отлегло,
Тихо тихо в комнате проветренной.
Всё по полкам. Танк. Карандаши.
Ты расти, пожалуйста, помедленней.
И скорей стать взрослым не спеши.
;
Время беспощадно, несговорчиво,
Как песок сквозь пальцы утечет.
Ты еще лопочешь неразборчиво,
Ты еще целуешь горячо.
;
Ты еще ко мне на ручки просишься,
Просишь покормить, умыть, обнять.
Под ногами, как котенок, носишься
И один боишься засыпать.
Чем мы родней и ближе, тем больше точек болевых...
Дочь подарила браслетик. Простой такой.
Камушки, стёклышки, проволочка и пластик.
Господи, сколько обманчивых форм у счастья?
Господи, как же ты это делаешь-то? Открой!
Как ты хватаешься за непосильный гуж?
Да и, вообще, понимаешь ли это сам-то,
Что вытворяют бросаемые десанты
Этих невыпачканных реальностью светлых душ?
Не перепутаешь, то не подарок-дар.
Это не «на тебе Боже, что мне не гоже»,
Это- клинок, обоюдоострый из ножен
И наносящий в сердце прямой удар.
Думаешь, зверь — это шкура, клыки и когти?
/я улыбаюсь, подняв воротник пальто/.
Сила не в мышцах, не в перечне жертв, не в злости —
Это лишь вехи, хранители дат, число…
Атриум полон, так целься в меня желаньем
/путь этот краток — отрезок от, А до В/.
Так к водоёму спешат на рассвете лани,
Не понимая, как мало воды в вине.
Небо в Эльзасе сегодня под цвет подвязки,
Ты повторяешь: Эдем, эдельвейс, экстаз…
Зверь — это дверца /кто знает, не лгут ли сказки?
Время сомнений на стрелках твоих сейчас/.
Сила не в мышцах /бежать от меня не вздумай/,
Сила не в списке /кто был до меня — не в счёт/.
…и ты летишь. Сквозь это лето. Зной
Над водами. Сквозь гомон тесных улиц
Над городом. Над полем. Над страной
Над теми, кто ушли. И кто вернулись
Над трезвыми. Надравшимися вдрызг
Счастливыми. Над черными от горя
Над клином журавлей. Над стаей крыс
Над остриями гор. Над бездной моря
Ты видишь как кругла теперь земля
И так легка, что, кажется, бесплотна
Она летит. И ты летишь. И я
И музыка, и храмы, и полотна
И строки, не написанные мной —
Потерянные в душной дешевизне