Анна Петрова0

Если сделать человеку крылья как у бабочки, ими махать даже у Шварцнегера сил не хватит!

Я вспомнил как огромный смилдон, в просторечии-«саблезубый тигр"подходит ко мне, рычит что-то, на его взгляд успокаивающее, и аккуратно прихватывает зубами плечо.
Как же ему было плохо. Куда хуже чем мне. Хена катался по каменному полу… ревел, колотил и царапал морду лапами, пытался обратиться обратно в человека-и тут же перекидывался в зверя, блевал, отчаянно лизал пол, выл.
Мне залечивала плечо суровая немолодая целительница, явно повидавшая всего, но на Хену она поглядывала с истинным ужасом.

-Эта чистоплотность до добра не доводит,-неожиданно резко воскликнул Завулон.-Все болезни от изнеженности, моемся, бережемся, иммунитет ослабляем. Вот раньше, в старые добрые времена, мылись три раза в жизни-как родился, как женился и как помер.

Енотовидная собака в безвыходной ситуации падает и притворяется мёртвой, а я стою как столб и притворяясь государственным советником первого класса.

Терапию бубном и окуриванием я уже тут получал, она суровая, от неё потом организм ещё неделю весь вздрюченный и чего-то хочет, то ли вечной любви, то ли мировой революции. Неправильную траву они курят.

Подыскали бы ей какого-нибудь принца, желательно прямо завтра. Чтобы была занята ещё долго и не приходила. С глаз долой-из сердца вон. А если ей принц надоест и захочется большой, но чистой любви,-я уже к тому моменту улечу, женюсь и не вернусь.

Вдруг березняк расступился, и перед ними возникло целое кладбище сельхозтехники: ржавые, распавшиеся сеялки, бороны, культиваторы, дисковые лущильники, полуразобранные трактора без шин, плуги с въевшимися в почву лемехами-все это громоздилось пластами, так плотно сцепившись меж собой, что лишь несколько березок смогли пробить груду преданного металла. А чуть в стороне стоял почти целый уборочный комбайн с еле заметными белыми звёздочками на выцветшем боку, оставшимися, видимо, от побед в смешных теперь социалистических соревнованиях.
-Как динозавры!-тихо сказала Светка…

На печи, которую явно давно уже никто не топил, прямо в печи стояла древняя микроволновка…

…Катер, тарахтя, причалил к понтону. Дед Благушин, одетый в старый офицерский плащ без погон, принял вещи, помог Тоне сойти с качающейся палубы, обнял Свирельникова и табачно поцеловал в губы. Потом они погрузили чемодан и сумки в лодку, Благушин определился на весла, и они заскользили по зеркальной утренней глади. Михаил Дмитриевич сел на корму, а Тоня устроилась на носу и опустилась руку в воду.
-Тёплая…А сколько нам плыть?
-К вечеру будем!-не оборачиваясь, снасмешничал дед и скроил внуку мину, выражавшую полное мужское одобрение.

Очень странно, но, сравнивая свою советскую, скудную, боязливую жизнь с нынешней, Михаил Дмитриевич, почти не сознаваясь себе в этом, приходил к выводу, что та, прежняя, была лучше, во всяком случаев справедливее и честнее. Бога не помнили, со свечками по храмам не стояли, а жили-то праведнее… Нет, это, конечно, не значит, что никто не лгал, не обманывал, не воровал. Ещё как! Но все это делалось словно бы вопреки и скрывалось, как дурная болезнь, от других и даже от себя. А теперь не жизнь, а какой-то публичный общенациональный конкурс на самый твёрдый шанкр!