Тормошливое было время.

У меня эластичные взгляды…

Женщины у беспринципных мужчин — шатки и валки.

Не посмотри,
Какой прелестной тварью
Я умираю
В скучных облаках.
Поешь меня, как пряник
И гербарий,
Мой в синих валенках
Помятый потный страх!

В тебе еще гуляет запах карамели
И опьянение шампанского вина.
Я потерял с тобою дни недели.
Нас запер в этом доме сатана…
Пила смеясь, и капли попадали
По шее на взведенные соски…
Я пил тебя, я утолял твои печали
Одним прикосновением руки.
Ты замирала, а потом кричала,
Взрываясь волнами цунами надо мной.
И было времени, и мира было мало,
Двум грешникам, повенчанным судьбой.

У меня было картофельно-макаронное детство.

Самой последней умирает елееледушавтелешная надежда.

Когда на станции метро, ожидая, долго смотришь в туннельный зев, кажется, что дыра дышит. Что силой твоей воли и твоего ожидания темная пасть туннеля вот-вот материализуется в нечто — в шум. Сначала в шум и в рельсы с двойной, с двуплоской змейкой света, а потом и в набегающий метропоезд. Но, увы. Смотришь — а там ничего. Кусок тьмы. Черная дыра. И осторожный (нешизоидный) контакт с космосом.

Танго в трусиках танга — самое заводное.

У плохого спорщика — альтерпротивная точка зрения.

Клясться в дружбе — это дело зряшное.

Альтернативное название фиолетового цвета — всёравношный.

Я надеюсь, у нас все перспективы — душераздирающие.

Хочется полюбить страшную, вулканическую женщину.

Сушков не боялся… причастия православных комаров сего дождливого лета… Задерживал дыхание и погружался в длинные созерцания на потребу насекомящейся братве.

«Охренительный» и «хреновый» — редкий случай, когда в русском языке однокоренные слова являются антонимами*.

В этом ресторане не только еда ужасная, но ещё и порции миллипендрические.

Болтливые мужики — обабившиеся.

Лоси… сутулые звери.

Сорочье слово — «наверное».