Живёт спокойно, ничего не зная
Та женщина, которую люблю…
И почему-то с ней не совпадает
Та женщина, с которой
Вместе сплю.
Воспето сотни раз несовпаденье,
Тысячекратно проклято оно…
Я отложу пустые рассужденья —
От них
В душе
И грустно,
И темно.
Мне от Неё
Придёт, как телеграмма
Дураки. Потому что не мы. Потому что не встреча.
И в груди — словно током, а в мыслях — разрыв проводов,
Но в попытках увидеть любовь внеземной, безупречной
Мы теряем ту самую честную Просто Любовь.
Дураки. Потому что твердим мы, как трудно в разлуке,
Обещаем по снегу… по небу… сквозь бурю и мрак…
Долететь… добежать… Возвышая любовную муку,
Не решаемся сделать навстречу единственный шаг.
Чтоб любить, мы находим причины, приметы, ответы,
Подбираем особые рифмы, улыбки, цвета.
Но в попытках раскрасить любовь удивительным цветом
Забываем: важнее, чем краски, в любви — Простота.
Катя ест булочку с маком и смотрит в окошко. Фикус зацвёл, старый пудель слегка приболел. Лужи с газоном в одно размешали дорожки. Катя выводит на мутном окне букву «Л».
Пудель приходит, чихает, садится к ней в ноги. Жалобно просит, чтоб булка досталась ему. Бабка с тележкой, ругаясь, плывет по дороге. Палец выводит узор с буквой «Ю» по окну.
Колька с четвёртого долго заводит «девятку». Не завелась, так бывает всегда в ноябре. Катя сдувает со лба непослушную прядку, пальцем рисуя пузатую кругл…
С упоением повторять тебе, как ты красива…
Упругость, энергия, грация, чувственность, сила.
Будто сама Первородная Матерь тебя замесила
из священного сдобного белого теста, начинила изюмом и волшебством, добавила сахара и корицы, испекла до румянца в раскалённой космической печи…
Твои волосы, руки, ступни, колени и плечи,
вся ты, целиком, от бархата матовой кожи до глянца зубов — хрупкое отражение Бога, дымка горько-солено-сладкая. Манкий
цветок мироздания, с тонким запахом пряным, спрятанным под ключичной ямкой.
Рядом с тобой я одержимей любого маньяка.
Нам вместе — светиться, смеяться, стонать, мяукать и плакать.
от счастья, конечно
Перерождаться тысячей звезд под покровом всевидящей ночи.
Положи меня, как печать, на сердце твое,
Хлопнула дверь. Зашла.
Не снимая пальто,
будто комом, коротко,
через плечо:
«Я на минуту».
Молчание.
Чего ты ждешь?
Салютов? Истерик?
А вслух:"Хорошо…"
Когда все случилось —
вспомнить бы,
Как потерялся блеск,
цвет,
ДУМАЛОСЬ ДА КАЗАЛОСЬ…
Думалось, все навечно,
Как воздух, вода, свет:
Веры ее беспечной,
Силы ее сердечной
Хватит на сотню лет.
Вот прикажу —
И явится,
Ночь или день — не в счет,
Из-под земли явится,
С горем любым справится,
Море переплывет.
Надо —
Пройдет по пояс
Холодный взгляд любовь таит
и красота гнетет и дразнит…
Прекрасны волосы твои,
но одиночество прекрасней.
Изящней рук на свете нет,
туман зеленых глаз опасен.
В тебе все музыка и свет,
но одиночество прекрасней.
С тобою дни равны годам,
ты утомляешь, словно праздник.
Я за тебя и жизнь отдам,
никогда не звоните бывшим,
не срывайте трубок,
не смейтесь с ними над вашими старыми шутками.
иначе вы будете духовными проститутками,
изнасилованными
дорогами,
остановками и маршрутками.
никогда не отвечайте, на поздней ночью присланное,
отчаянное сообщение
размером в две простыни,
притворитесь безучастными,
не задавайте встречных вопросов.
Я погряз в тишине, я по-черному запил,
Ты умчалась к кому-то чужому на Запад:
В Дюссельдорф, Амстердам,
Черт возьми, Копенгаген —
пыль дорожную в пену месила ногами.
А Москва принимала измученным чревом
Все мои истерии, и в целях лечебных
Наливала мне водки. Тверская жалела
Поворотом направо, поворотом налево…
Я слонялся по городу, как сифилитик
Слушал каждое утро болит, не болит ли Место в теле, где каждый твой локон запомнен.
Я срывал занавески с окошек, запоры
С трех дверей нашей маленькой спальни. Напрасно.
Я анализы крови лизал от запястья,
Мы опять не имеем ни шансов, ни прав —
только выкрутить пробки и стать потемнее.
Почему тебя нет ни online, ни in love,
если я без тебя засыпать не умею?
Позвони, расскажи мне забавную чушь —
про невежливый ветер и злые трамваи,
я тебя продышу, проживу, промолчу,
я тебя удержу до рассвета словами —
где-то в снах, от которых всего лишь черта
остается под утро на смятой подушке…
Иногда ты умеешь меня не читать.
Иногда я пытаюсь об этом не слушать.
Иногда нас разводят по разным углам,
как детей, что уже напроказили слишком…
Последнюю ночь забываешь быстрей всего.
По-моему, просто память идёт на помощь,
И ты её с этой женщиной не знакомишь,
Циничной ухмылкой сдерживая зевок.
В число твоих фишек не входит болеть не той.
Поскольку из гадких утят и простых лягушек
Принцесс не случается. Вскользь помечтаешь в душе,
Вернёшься на землю и выключишь монитор.
Над пропастью сна, там, где луны горят во ржи,
Твой памятный опыт, который нечестно нажит,
Последнюю ночь защищает. Но только нашу.
А после неё не считается, ты не жил.
А ты, как хочешь меня понимай,
Но этот звонок делать нельзя,
Будет ли танцы отплясывать май,
Будут ли пить друзья…
Будет ли кошка мурчать, лебезя,
Будет ли лаять пёс…
Этот звонок совершать нельзя.
Просто нельзя, и всё.
Будет ли праздничных дней мишура
Больно шею колоть,
Будет ли руки греть у костра
Надежда, что дал Господь,
Будет ли Вера, которую дал
Сам ты себя сгоряча…
Из тварей парных искала равных —
по снам… по голосу… по плечу.
Срастаясь ранами —
…зло и рвано
с любым, кто мог бы держать удары
под шквальным натиском нежных чувств.
Когда бумажные эскадрильи,
надрывно воя, неслись лоб в лоб.
Ломая рифмы,
…сжигая крылья,
в нас истребители говорили
…под шелест неба и рёв винтов.
одна жена у него земная, другая жена — вечная. одна ожидает его у окна, другая — в россыпи млечной. он любит земную всем телом горячим: вдыхает запах, целует. душа же его котёнком незрячим тянется к вечной, тоскуя. земная ревнует: то мечется львицей, то горлицей жалобно стонет, и хочет, как кошка, в соперницу впиться, предвидя её агонию. а вечной не страшно, ведь страсти земные — что битва быков в корриде. за вечной пойдёт он ногами босыми, лишь в ней неизбежность увидев. пока он — здешний, земная утешит, разгладит тоску и развеет скуку. когда же уйдёт он — пусть даже грешником — к вечной падёт на руки. с земной он блуждает по тропке мирской, а с вечной — един на вселенской дороге. земная его соберёт на покой, а вечная поведёт к Богу.
Так бывает:
смотришь — и хочется подойти
и коснуться рукой руки, а потом — лица,
приложить ему палец к губам, чтобы он затих,
за собой увести в какой-нибудь тайный сад,
оплести лозой, на груди его замереть,
уронить ладонь на бронзовое плечо
и сказать такое, чтоб было о чём жалеть,
и всё сделать, чтобы было жалеть о чём —
чтобы было потом никому ничего не жаль,
чтобы новая линия нам на ладонь легла.
невлюблённому жить гораздо проще и интереснее:
смотрит открыто, не находит себя во всех заунывных песнях;
не скулит, свернувшись бессильным клубком, «полюби меня, полюби»;
невлюблённый лёгок, игрив; невлюблённый шутит, поёт, грубит,
в меру спит и ест; почитает свободу за высшее благо.
невлюблённый идёт к нелюбимому с белым флагом.
говорит обо всём, не стесняется одиночества;
в сказки не верит: вот приехал принц целовать её, а не хочется!
вот принцесса клялась до гроба любить его, но не любит.
невлюблённый не плачет и не кусает губы.
Моя скоба, сдоба, моя зазноба,
мальчик,
продирающий до озноба, я не докричусь
до тебя до сноба, я же голос себе
сорву.
Я тут корчусь в запахе тьмы и прели,
мой
любимый мальчик рожден в апреле,
он разулыбался, и все смотрели, как я падаю
на траву.
Этот дробный смех, этот прищур
блядский, он всегда затискан, всегда
обласкан, так и тянет крепко
вцепиться в лацкан и со зла прокусить губу. Он растравит, сам того не желая, как
все твои эти «умру-без-его-ресниц» —
элементарны, ватсон, как дважды два.
чувство не измеряют ни в «падать ниц»,
ни в мастерстве из букв составлять слова.
это не то, когда в трубке — голос родной,
а оглушительный страх потери сети.
это, когда открыл в человеке второе дно,
и не просто открыл, а смог его посетить.
и не количество пущенных всуе пуль
в чей-то любимый, вроде бы как, висок,