На Патриарших снова осень,
Резные клёны в тишине,
Как отражение эпохи,
Звучащей струнами в душе.
Мелодией забытой эры,
Степенным смыслом бытия,
Подчёркнутые лишь химерой
В рассвете падшего утра.
Туман стоял в созвездии Лиры,
Стремился метеор к земле,
А над Везувием — слой пыли.
Сверкало прошлое в огне.
На побережье океана,
стоял шаман и вдаль смотрел.
Что видел он?
Ветра дурмана,
в Сибири лес, в лесу прострел.
Он, не мигая, в час заката,
взял бубен, свистнул, и ветра,
с горы Харама вдруг сорвались,
закрыв людские сектора.
И бил, и бил шаман по бубну,
смотрел на Ленские столбы.
Судьба стояла неприступно,
а Боги были вновь скупы.
Запела птаха
Запела птаха
Екатерина Комарова 2
…и слишком много было страха,
и радости в святые дни,
а дни святые все на свете,
ведь мы живём в мечтах, любви.
Мигают звёзды в синем небе,
по траверсу планет — мираж…
А на пруду прекрасный лебедь,
ныряет — высший пилотаж.
Не отпугивай птиц, не беги за судьбой,
Не кричи, что устал или веры не стало.
Вспомни вечер малиновый, вечный покой
И как много всего на земле исчезало.
Ветер тихо колышет траву, в кронах — лист,
По воде пробирается белым «барашком»,
Выдувает тоску, мир чтоб стал этот чист
И не шхерился чтоб по унылым шабашкам.
На пруду — две кувшинки, рогоз, тишина,
Белый лебедь, под ивой скрипач с балериной…
В Лету канули вехи побед, соцстрана,
Пробуждение, час неприступной Наины.
Он был немного странным, тусклым,
Тот свет из тайников земли,
Но там жужжали корабли
Уже исчезнувших Вселенных,
Таких простых и незабвенных,
Что захотелось их вернуть
На наш житейский, грустный путь.
Толпились ангелы у входа,
А вход сиял, как аметисты.
И все ли были блага чисты,
Что посылались за орбиты?
Орбиты были же разбиты…
Чинили их, но всё впустую,
Творец!
Зачем ты растворил
в воде остатки стратосферы,
где жили в радости размеры
большого счастья бытия,
любви, вникающей в заботы
душевных ран
и горьких дней,
как будто бы не смог усвоить
задачи собственных идей?!
Известно ли Тебе, Творец,
что мы живём на грани страха,
деля сокровище Монаха,
Гуляю по Сибири,
топчу земную твердь.
Мы чувства сохранили,
чтобы в любви гореть,
чтобы на перекрёстках
значительных эпох,
зависть, в лживых блёстках
издав последний вздох,
осталась только пылью,
впитав в себя подвох.
Скользит по волнам солнце,
сияет Томь в лучах.
На жизненной странице
Магистрали — пунктиром, от жизни до жизни,
В этом веке иль даже в прошедшей поре…
Реагируют ныне потомки на мысли
О забавах в вечерней, заблудшей заре.
По седым лабиринтам грядущих столетий
Бродит призрак уныния, веры в тепло,
Осуждая избравших закон лихолетий,
Понимая, что это им было дано
Свыше, кем-то незримым, в которого вера
Так окрепла, что даже порою смешно
И блуждает по смыслам забавно Химера,
Потакая заботам, но им и грешно
Не вдаваться в подробности лживых запретов,
Под старость лет во многом каемся
и просим милости небес.
Не каюсь я и тихой поступью
иду в волшебный, тайный лес.
Там у болота пень с грибами,
там ворон смотрит в душу мне,
там чудеса плывут мечтами,
и хорошо там в тишине.
Чего же каяться, коль время
уже закрасило те дни,
когда по жизни ноги в стремя,
летел по траверсу любви.
На сцене Воланд, Бегемот, Коровьев — мистика и страсти,
На сцене подлость, жадность, блеф и казус власти,
На сцене выстрелы, монтаж, вираж и хокку,
А также деньги, примитив и бантик сбоку.
По всем дорогам пыль да ложь, с небес гроза и ливень,
И каждый жаждет тишины, весны, любви и быть счастливым,
Но за окном рябины куст уже осыпал листья в травы,
И снежный вихрь судьбу унёс, оставив памяти отраву.
Средь серых лиц в толпе сверкнёт душа, простая как ромашка,
А жизнь до вечности идёт, с ушами, словно Чебурашка,
И верит в разные ИВ, СМИ, и контуры больших Вселенных,
А на путях земных цветы — восторгов радостных, нетленных.
В старом парке, у ручья,
Куст черёмухи зацвёл.
Чибис пел: «Ничья, ничья,
Он не той тропой пошёл!»
А мне всё равно уже,
Сединой покрыто лето.
Не живу на вираже,
Не ищу кого-то где-то.
За окном декабрь, дождь,
Кружит снежные бураны…
На кота вечер похож,
А на сердце стонут раны.