Евгений Замятин

Я не верю людям. Это, наверное, крайняя степень атеизма.

Боишься — потому что это сильнее тебя, ненавидишь — потому что боишься, любишь — потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное. Да, это так.

Я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: её прошлое.

Человек — как роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать…

«Возьми себя в руки. Насади себя на крепкую логическую ось — хоть ненадолго навались изо всех сил на рычаг — и, как древний раб, ворочай жернова силлогизмов — пока не запишешь, не осмыслишь всего, что случилось…»

Если бы человеческую глупость холили и воспитывали веками так же как и ум, может быть из нее получилось бы нечто необычайно драгоценное

— Плохо ваше дело! По-видимому, у вас образовалась душа.
— Душа?
— Это странное, древнее, давно забытое слово. Мы говорили иногда «душа в душу», «равнодушно», «душегуб», но душа…
— Это… очень опасно, — пролепетал я.
— Неизлечимо.

На бесптичье — и жопа соловей.

Вы думаете, что весна — это розовое, голубое и соловьи? Сентиментальный предрассудок! На снежной поляне два вчера еще пасшихся рядом оленя вдруг кидаются один на другого из-за оленьей девушки — это весна. Вчера еще смирные, как олени, люди сегодня становятся героями и окрашивают снег своей кровью — это весна. Цвет весны не голубой, не розовый, а красный — опасности, страсти, лихорадки, сражения.

Дети — единственно смелые философы. И смелые философы — непременно дети.
«Мы»