Роман Надирян

«Говорить буду много», — жестами дал понять Иван Вениаминович.
«Только не громко», — мимикой попросил Альберт Аршакович.

Иногда только выход показывает, что мы не туда заходили.

Иван Вениаминович знал приличное количество иностранных слов, но старался не употреблять их, потому что часть приличного количества слов была неприличной, а какая часть — он не знал. И случался порою в связи с этим конфуз. Однажды сказал он на английском нечто такое, что засидевшиеся гости засуетились и быстро ушли. А в другой раз в магазине ему оставили последнюю спорную колбасу. Только произнёс он слово, как претендующие на спорную колбасу молодожёны ретировались. «Очень полезное слово», — подумал тогда Иван Вениаминович, вычеркнул его из списка неприличных и поместил в список весьма полезных слов, которые можно употреблять в затруднённых обстоятельствах. Недостаток был в том, что не все это слово понимали, но когда Иван Вениаминович произносил его подряд много раз со злобным выражением лица, оно всё равно действовало как надо.

Не зная, зачем и откуда,
Отчего, от кого, почему,
Мы ждём непременного чуда,
Всей жизнью противясь ему.

Бывает, подчинишь себе страсти, чтобы легче жить было, затем оказывается, что они вовсе не твои были. Плюс ещё твои, неподчинённые. И как потом быть со всем этим?

«В диалоге с жизнью я едва успеваю пожимать плечами», — подумал Иван Вениаминович.

Порой мне кажется, что смысл жизни в том, чтобы возвращаться и перечитывать любимые стихи. Со временем этих стихов становится чуть больше. И это благо.

Бывает, чтобы понять человека, надо перестать воспринимать его всерьёз.

Все ваши жизненные трудности могут оказаться вариацией одного и того же испытания.

— Я не заслужил такого отношения!
— Ничего, мы тебе дарим.