Саня Грех

От утомлённой красоты ещё печальнее и чаще летят усталые листы с берёз в невыплаканной чаще. Ложится на душу покой. И свет не меркнет и не тает. И лишь надежды никакой тому, кто этого не знает… Но может быть? Ах, Боже мой, какие формы, краски, виды в переплетеньи с кутерьмой безумства… счастья и обиды… И радость в грусть, и красок тьма, когда не ведает единства… или сходить уже с ума от утомлённого бесчинства… Или бродить, о всём забыв, или совсем не понимая, как утомительно красив октябрь, печали унимая…

То божественна, то хмура, то вся знойна, то свежа, эх ты, осень, дурой дура, окаянная душа… В ярко пёстром сарафане, в лапоточках ли, босА, по трезвянке ли, по пьяни ну не прелесть, а краса… Баба зверь, да девка пламя, но мила, что спасу нет, пялит зенки, ржёт нам нами, гонит дурь свою и бред… гонит листья, обрывая, словно всякую пургу, ничего и не скрывая, оголяясь на бегу… То сверкнёт своею ножкой, словно глазками свернёт. И пойдёт своей дорожкой, будто счастье умыкнёт… Забежится ли, устанет, но отдышится едва ль, вновь с нескромностью пристанет. Да и ладно, и не жаль… Окрестит, что и не вспомнишь, отомстит, что и не ждёшь, ну не бестия ль всего лишь, ну не грусть моя ли всё ж… И отрадна и забавна, точно баба во хмелю. Хороша и своенравна, и терплю ли, и люблю… А когда пора случится и, намаявшись, уйдёт, ведьмой в сердце просочится и всю душу изведёт…

То синь щемящая с небес, то вишня с яблоней белея. А май бродяга в тень полез, от зноя сладкого хмелея… Опять черёмуха пышна, сирень безумна и воздушна, и как раба или княжна, совсем нежна и непослушна… Жужжат шмели над головой, и одуванчик липнет к уху, а май на травке луговой пьёт золотую медовуху…

… Какая осень, не взыщи, такая благость. И сколько счастья ни ищи, печаль и радость… А осень, словно перебрав, и не претила, уже без снов или забав, лишь уходила… Грустил простор, смеялась даль, печаль молчала. И ничего не было жаль начать сначала… Горел костёр, дымил закат тепло и мило. И никуда идти назад не нужно было… Лишь кто-то, вскрикнув и устав, уже в безмолвье дарить не стал, не перестав, своей любовью…

Уже пришла, уже решилась, уже ума вовсю лишилась, меняя платья и наряды, даря улыбочки, да взгляды… На ножки красные сапожки, чтобы скорей бежали ножки, на ручки шёлковые шали, туманы что с зарёй смешали… Да косы в золоте, да бровки. Да всё на диво у чертовки… и губки алые, и щёчки. Да всё сплошные заморочки. Глядит, да морщится нескромно, да вся топорщится истомно… Несёт ли чушь, творит ли чудо, не то ль свята, не то ль приблуда… Забава ль, грешница ль святая, в прозрачной дымке утра тая… и уходя своей дорогой всё той де ведьмой недотрогой… ещё красивая растрёпа, моя ты грусть и недотёпа…

Утро летнее с росой. Комаров, что мошек. А над ножкою босой платьице в горошек… Глаз лукавых изумруд. Синь в глаза с рассвета. Ну, а губы снова лгут всё про то, да это… Хорошо. Лелеет зной новую причуду. А в тени уже лесной хоть чего, но буду… Отчего бы не успеть не унять всю душу той, какой не расхотеть и нежна к тому же… А грибов за ратью рать на охоте тихой… И клубники не собрать вместе с ползунихой… Не убавить, не отнять и не измениться. Только хочется опять пить и не напиться… Да за вечером во след лишь в глазах счастливых видеть утренний рассвет в росных переливах…