Так,
в отсутствии надобности кому-либо,
Человек становится
собственной карикатурой.
Тенью на грязном полу.
Обрюзгшей и рыхлой фигурой.
Чахлым деревом
на пустынном краю обрыва.
Хрипом связок.
Недельной пылью,
налипшей на капли пива.
18 января 1943 года была прорвана блокада Ленинграда.
Дочка когда-то написала...
Дай мне память о тех,
кого на себе не выносила земля.
Тех, кого против воли
не вынянчила в подоле,
Не целованных ею в веки,
не опробованных в ремесле,
Никогда не сидевших в седле,
прогоревших быстрее угля,
Но не вымаранных в золе,
а кристальнее хрусталя.
Дай мне память о тех,
кто вмещен
в чернозем под жнивьем.
И когда всё закончится мы закусим землей и взвоем
Всё что взвалено дотащить по колено в вине и иле
Как дойти помоги мне господи до конца помоги мне или
Оцепенею стоя
Так болтаться без табурета под ногами в петле отчаянья
Бабы новых, поди, нарожают, что оно этим бабам стало
То ли кровь стучит в голове, то ли горло хрип расплескало
Я нечаянно
Помоги не сдержусь и брошу кругом кости не в меру сил
Чувство новое не прижилось тяжелеет и ломит спину
Мне не снилось там точно кто-то до грудины набитый глиной
Отголосил
…Это не я рыдаю, то сок березовый,
Омывая ствол, сочится сквозь свежий срез;
То валежник хрустит под ногами: покинут росами.
Отыщи меня в этом всполохе пышной осени,
Увези к озерам в Карельский лес.
Мой Неласковый Друг,
это круг.
Залпы цепи запалов.
Приходи,
присмотрись,
как мой город меня окрестил:
Перекрё-, перехлё-, переше-, перерывы
каналов.
Я бегу,
себя полым распятьем
бросая
на талый настил.
Август свернулся в жёлтый хрустящий лист,
умерев где-то между асфальтом и каблуком.
Я, прижатая к воздуху крепким дверным косяком,
всё никак от тебя не уйду, на пороге читая на бис
сто двадцатое стихо. (Ты, благо, не знаешь о ком).
…и так преданно смотришь — сравнить бы тебя с щенком:
по таким же как ты, дорогой, не сбегается в горле ком,
по таким же как ты не затягиваются по три подряд.
По таким же не пьют, не горюют и не горят.
По таким не сломаются в талии, в коленях не задрожат.
И такому в подарок себя не всучат силком:
по тебе в сухожилиях связанную узелком,
по тебе в позвоночнике согнутую во сто крат.
В те минуты,
когда меня прошибает дрожь,
я пытаюсь себя упрятать за сотню кож,
чтоб не выдать тебе всем телом
орду мурашек.
Приколи меня ближе к сердцу,
как будто брошь,
и оставь.
Не снимай.
Никогда не трожь.
Буду чувствовать мерный стук
через ткань рубашек.
Удивляясь сама тому,
что как семя в душевной пашне,
…Когда я поселюсь в твоих снах,
то у нас будут общие ночи.
Если я без тебя прекращусь,
ты найдешь меня тут же у ног.
Задыхаешься на ухо в полуподвальных,
и замираешь у мочки, —
Я смотрю на тебя, и думаю:
человек человеку Бог.
Когда все стихи друг другу будут прочитаны, —
Не прячь глаза в монитор — помолчи со мной.
Молчание обрамляет прищур морщинок лучинками
И оверлует тело мурашками, как каймой.
…
Я снова смотрю на тебя, как на свет, со дна пропасти.
Я, оглушенная собственной немотой.
Когда все слова забудутся и закончатся —
Мне будет достаточно, чтоб ты помолчал со мной.