Букет из ромашек...
Глава двенадцать.
Она накинула халат, провела ладонью по волосам, будто стряхивая остатки сна, и открыла дверь.
На пороге стоял незнакомый мужчина, с букетом в руках. В его глазах мелькала лёгкая неловкость, за то, что нарушил её утро.
— Вам просили передать, — коротко сказал он, протягивая букет.
— Спасибо, — тихо ответила Lady Svett.
Мужчина кивнул, и не дожидаясь лишних слов, скрылся за поворотом коридора. Всё произошло так быстро и просто, что казалось почти обыденным. Почти.
Ромашки были белыми, застенчивыми — без вычурной красоты, но с той самой честной простотой, которая заставляет сердце биться чуть ровнее. Они пахли не духами и не сладостью, а полем, ветром и чем-то давно забытым, из детства.
Она внимательно посмотрела на букет — и вдруг заметила его. Между ромашками, будто случайно, но так точно, что случайностью это быть не могло, лежал один сухой кленовый лист. С чёткими прожилками, слегка загнутыми краями, тёмно‑золотистый, будто впитавший в себя весь свет ушедшего дня.
В груди что-то тихо шевельнулось — не удивление, а узнавание. Как будто мир шепнул ей: «Ты не придумала. Это было».
Lady Svett улыбнулась — так, как улыбаются, когда находят потерянную вещь, которую и не надеялись найти.
Она провела пальцем по краю листа, чувствуя его хрупкость, и тихо прошептала: — Ты всё-таки не дал ему пропасть.
Потом поставила ромашки в простую стеклянную вазу. Кленовый лист она аккуратно пристроила рядом с вазой, на краю подоконника, где на него падало утреннее солнце. Пусть лежит и напоминает, что иногда самые тихие встречи оставляют самые тёплые следы.
Lady Svett вдруг увидела тот самый парк: пустую аллею, кружащиеся листья, тишину, в которой слова были не нужны. И человека, который умел замечать то, что другие проходят мимо.
Она записала в блокнот: «Спасибо, что вернул день» — и взглянула на кленовый лист.
А потом она села у окна, посмотрела на ромашки, на золотой лист, на город, который уже начинал жить своим обычным, шумным утром — и почувствовала, как внутри становится спокойно. Не потому что всё стало понятно, а потому что не всё должно быть понятным, чтобы быть настоящим.