Три немолодые дамы ехали в автобусе. На одной было бордовое приталенное пальто с черной лисьей горжеткой. На второй — фетровая шляпка с вуалью. Третья, в светло-сером салопе, прятала руки в белую песцовую муфту. Я стояла рядом, раскрыв рот, смотрела на них, красивых, румяных и шумных, и думала одну-единственную мысль: «Да как вообще такое возможно?!» — Какая-то у тебя, Анфиса, помада блеклая! — Я прочитала, в моде нюдовые оттенки. — Где это ты прочитала? В журнале «Поликлиника»? Ха-ха-ха. — Нюдовые? От слова ню? Не слишком ли для 83-летней женщины? — Не надо кричать на весь автобус про мой возраст, Нинель! Я сейчас от тебя отсяду!
— В нашем возрасте помада должна быть цвета пожарной машины. — Чтобы все понимали: «Беда поехала»? — Чтобы все понимали, дама настроена решительно, дама едет в кабаре. — Вот именно! Едет! А не работает там!
Старухи замолкли, разглядывая друг друга, а потом дружно расхохотались. — Вообще-то я сказала невестке и сыну, что мы идём в драматический театр.
— В драматический театр, консерваторию и филармонию пусть ходят те, у кого вся жизнь впереди!
— А правда, там в конце актриса появляется совершенно обнаженная?
— Правда! Только я не понимаю, Анфиса, твоей ажитации. Ты думаешь увидеть там что-то новое? В свои 83? — Нет, я все-таки отсяду. Вот зачем постоянно напоминать женщине?
— «А я ясные дни оставляю себе.
А я хмурые дни возвращаю судьбе…» — неожиданно продекламировала мадам в горжетке. — Кто-то знакомый. Некрасов?
— Почти.
— Вчера у меня в прихожей лампочка перегорела. Потолки четыре метра. Я взобралась на стремянку, выкрутила потухшую лампочку и поняла, что имел в виду Достоевский, написав «вся комната ходила кругом». — Ну даёшь, принцесса цирка! — Это давление. Делюсь изумительным рецептом, называется «Монастырский состав».
Нужны в равных частях пустырник, шиповник, девясил, боярышник, душица и… Что же ещё? — Коньяк! — Находчиво подсказала леди с муфтой.
— «Но я тысячу раз обрывал провода. Сам себе кричал: ухожу навсегда…» — нараспев процитировала горжетка, видимо, большая любительница попмузыки. — Есенин?
— Кстати, коньяк от головной боли помогает гораздо лучше хваленого цитрамона.
— Хваленого кем?
— Моей соседкой Аннушкой.
— Она жива ещё? Сколько ей? Девяносто?
— Какие девяносто, 89 в прошлом месяце исполнилось! — Молодая… — Я ей тоже говорю: «Ты же молодая ещё, Анька! Чего ты в эти платки старушечьи рядишься? Да еще чёрные!» А она губки поджала и отвечает: «А в чём же ещё, Анфиса, женщинам нашего с вами возраста пристало ходить на похороны?» «Нашего с вами» — понимаете? Да я на восемь лет её моложе!
— На шесть. — Вера! Я отсяду!
— Кстати, о похоронах. Вы заметили, что на них совершенно пропала интрига? — Интрига?!
Я так и знала, что вторая бутылка шампанского была лишней. — Да не интрига пропала, Ниночка, а куда-то подевались все импозантные вдовцы…
Женщины вновь уставились друг на друга, осмысливая сказанное. И весело прыснули, как курсистки, честное слово.
— Так чем «Принцесса цирка» закончилась?
— Просидела на лестнице минут десять с закрытыми глазами. Думала, отсижусь, тихонечко слезу. Но в это время Антоша приехал… Как почувствовал.
Открывает двери своим ключом, а его мать под потолком на жердочке. — Представляю Антошино лицо.
— Он так испугался, что у него прихватило сердце! — Слабак. Сколько ему? — Шестьдесят…
— Сосунок! — Да, но всё-таки пришлось вызвать ему скорую! — Надо было коньяка ему налить. — «Ветер плачет за окном тихо. — С выражением прочитала горжетка. — Болью отзываются во мне этой молодой луны крики… » — О-о, это я точно знаю, кто! Это Иван Алексеевич Бунин! — Всё, девочки, на выход!
© Наталья Волошина 1
