Тухлые яйца с опаской смотрели на прелых людей.
Они по праву занимали лидирующее место среди отвратительных мессий.
Их пророчества пахли серой и застарелым уксусом, но паства внимала — ибо давно разучилась различать запахи.
Яйца говорили: — Мы несём вам свет.
И люди верили, потому что очень хотелось, чтобы хоть кто-то нёс хоть что-то.
Даже если это тухлое.
Даже если это ложь.
Прелые люди кивали.
Их кожа отслаивалась хлопьями надежды, которую они годами копили в банках из-под компота.
Они слушали яйца — и плакали. Слёзы текли по щекам, оставляя чистые дорожки на фоне всеобщей гнили.
Может быть, поэтому яйца и казались им святыми: они хотя бы не текли.
Яйца, в свою очередь, боялись.
Они видели, как люди разлагаются заживо, и понимали, что свежесть — это всего лишь вопрос времени. Вчера ты белок.
Сегодня ты желток.
Завтра ты — причина для карантина.
Между ними установился хрупкий симбиоз: яйца вещали, люди гнили.
Яйца учили смирению, люди смиренно разлагались.
И всем казалось, что так и надо.
Что это и есть — духовный путь.
Только один сухой лист, застрявший в оконной раме, шептал в своём углу: — Они тухнут. Но вы-то куда смотрите? — Куда надо, туда, где пахнет, — отвечали прелые люди.
И сухой лист замолчал.
Он понял: бесполезно.
Люди, привыкшие к запаху собственного разложения, уже не различают чужих.
Они приняли тухлость за норму, а норму забыли — как забывают лицо матери, если долго не смотреть в зеркало.
Яйца же, ободрённые всеобщим вниманием, осмелели.
Они уже не просто вещали — они требовали.
Они проклинали свежих.
Они обещали рай тем, кто доест их до конца.
И люди ели.
Давились.
Благодарили.
А потом случилось неизбежное: у них началась изжога.
Массовая.
Многодневная.
Никто не мог спать.
Никто не мог работать.
Город стоял, потому что все дружно держались за животы и думали о вечном.
Яйца, однако, не растерялись.
Они объявили: — Это не изжога.
Это просветление.
Это выход на новый уровень духовного развития.
Те, кто переживёт это, станут чистыми.
Абсолютно чистыми.
И люди верили.
Пили соду.
Вставляли в жопу свечи.
И продолжали есть.
Потому что не есть — значит усомниться.
А усомниться — значит признать, что все эти годы они ели тухлятину.
Но однажды случилось чудо.
К городу подъехал грузовик. Обычный продуктовый грузовик.
Из него вышел обычный водитель — свежий, здоровый, пахнущий хлебом и водкой.
Он посмотрел на толпу прелых людей, на яйца на трибуне и спросил: — А чё тут происходит? — Духовное очищение, — ответили ему. — Мы едим тухлые яйца и становимся лучше.
Водитель почесал затылок: — А яйца-то зачем?
Есть же нормальная еда.
Я вот привёз свежих овощей.
Могу поделиться.
Тишина.
Люди переглянулись.
Овощи?
Свежие?
Это было так давно, что они уже забыли, как это — есть что-то, что не пахнет серой. — Не слушайте его! — зашипели яйца. — Это провокация!
Это враги!
Они хотят увести вас с пути истинного! — Какого ещё пути? — удивился водитель. — Я просто мимо ехал.
Увидел толпу.
Дай, думаю, спрошу, не нужно ли чего.
И в этой простоте было столько правды, что прелые люди почувствовали: что-то щёлкнуло.
Где-то глубоко внутри.
Там, где ещё оставалось что-то живое.
Первый человек шагнул к грузовику.
За ним второй.
Третий.
Яйца кричали, плевались, обещали вечные муки.
Но люди уже не слушали.
Они смотрели на овощи.
Свежие.
Зелёные.
Пахнущие землёй, а не серой.
И в этот день город начал выздоравливать.
Медленно.
Кто-то ел и плакал — от счастья, что снова чувствует вкус.
Кто-то просто стоял и нюхал — огурцы, помидоры, капусту — и не мог поверить, что так бывает.
А яйца остались на трибуне.
Одни.
Проклятые.
Никому не нужные. — Вы погибнете! Вы без нас — ничто! Вы пропадёте!
Мы всё равно несли свет.
Просто вы не были готовы его принять.
И они продолжили вещать в пустоту.
А сухой лист в оконной раме тихо прошелестел: — Вы несли не свет.
Вы несли тухлятину.
Просто нашлись те, кто принёс хлеб.
И это была, пожалуй, самая точная проповедь за всю историю этого города.

*Не верьте тем, кто обещает свет.
Особенно если от них пахнет смертью.
Особенно если вы сами — уже умираете.
Особенно если вам так хочется верить, что это — не вы.*

Осуждение — дешёвая маска для дорогой неуверенности.

Самое прекрасное освобождение — понять, что тот, кто первым обесценил тебя, — слабый человек.
В его слабости — причина для жалости, а не для мести.
Желать ему смерти — значит отрезать себе часть света ради чужой тени.

Поиграем в чувства? 
Кто кого влюбит?   
 — кто кого обманет. 
Жить‑то так скучно, 
вот потешим душу
выдуманной грустью —
не любимых кукол.