А ты опять будешь бояться, что он уйдёт,
ещё до того, как погаснет в прихожей свет,
ещё до того, как в стакане растает лёд,
ещё до того, как наступит чужой рассвет.
Ты всё предчувствуешь раньше, чем грянет боль,
как будто внутри поселился немой прогноз:
сначала — улыбка,
потом незаметный ноль,
потом тишина,
от которой срывается все всерьез.
Ты умеешь хранить катастрофы впрок,
как письма, что пахнут июлем и табаком,
как будто любовь — это выданный кем-то срок,
который однажды закончится сквозняком.
И он ещё рядом.
Ещё говорит: «Постой».
Ещё его пальцы касаются невзначай.
Но сердце уже почему-то ведёт конвой
по всем твоим прошлым потерям,
где ночь и чай.
Ты знаешь: уход начинается не с дверей,
не с громких прощаний, не с резкого слова «всё».
Он входит сначала в уставший прищур людей,
в короткое «позже»,
в чужое сухое «алло».
Сначала мужчина становится чуть чужим,
как город, в котором ты вроде была своей.
Потом его голос — далёким и неживым,
как звук поезда в пустеющей полосе дней.
И страшно не то, что однажды он станет сном,
а то, что опять ты поверишь его теплу.
Что снова захочешь считать
его дом — своим домом,
и снова позволишь
поселиться где-то в углу.
Ночами квартира становится как рентген:
все лампы показывают, где внутри надлом.
И даже молчание старых холодных стен
звучит, будто кто-то
попрощался тайком.
И если он всё же уйдёт — ты не станешь звать,
не станешь ломать себя в чьих-то чужих дверях.
Ты только опять научишься ночевать
в своих недосказанных,
горько живых морях.
Потому что страшнее ухода, чем сам уход,
лишь память о том,
как потом собираешься вновь:
по буквам,
по венам,
по трещинам,
по краю нот —
чтоб снова поверить
однажды в эту любовь.
© Daria Ermakova 3
