Тогда стоял прохладный, ветреный апрель. Рваные сизые тучи налетали табуном беспокойных лошадей и тут же уносились прочь. Весеннее солнце изредка проскальзывало в образовавшуюся в небе прореху, ненадолго освещая проснувшуюся после долгой зимней спячки землю и снова исчезало. Я и покойная уже мать стояли в палисаде перед избой и выкапывали пробудившиеся нарциссы. Ветер дул порывами, злой и холодный. Посмотрев в мутные глазницы-стёкла бабушкиного дома, я в который раз ощутил резкий приступ душевной боли и всепоглощающей тоски. Четыре месяца назад бабушку и её родную сестру убили в этой избе. Невероятным казалось, что весна об этом не знает, даже наверное не догадывается, а всё так же, как и прежде отзвенев ручьями призывает к жизни зазеленевший луг и старый сад. Нежилой дом явно диссонировал с природой, внутри него поселилось навсегда смерть, прячущаяся в пустоте перед тем, когда ей на смену придёт запустение. Нарциссы маленькими бело-жёлтыми звёздочками покачивались на ветру.
«Бабушка Маня очень цветы любила» — мать суматошно пыталась запихнуть цветы с землёй в пакет, да не выдержала, бросила их и заплакала. Чтобы скрыть собственные слёзы я затянулся дымом сигареты, ощущая, как в горле застрял ком. С ветки тополя на нас недоумённо смотрели прилетевшие скворцы, не понимая, как можно печалиться весной. И только тогда я полностью осознал, что жизнь навсегда ушла отсюда. Ушла с посаженными бабушкой георгинами, пшённой кашей в глиняном горшочке, приготовленной в домашней печи, кудахтаньем кур, звоном вёдер и чувством, что тебя всегда здесь ждали. Перед домом бежала просёлочная дорога, яркое синее небо кое-где виднелось из-за туч. Эта яркая синева и редкие лучи солнца словно резали заживо, лучше бы небо стало иссяня-чёрным, чтобы заглушить парализующую волю тоску. Смерть похожа на ластик или тряпку для школьной доски. Были нарисованы мелом человечки, жили свои жизни, незаметно, де делая другим зла и вдруг чья-то рука взяла тряпку и стёрла их навсегда.
«Пошли скорее отсюда» — сказал я матери, с трудом запихнул цветы в пакет и понуро побрёл по дороге в сторону кладбища. Мать ещё с минуту смотрела на застывший дом, перекрестилась и пошла за мной. Ветер бил в спину и то ли рыдал, то ли хохотал. Накрапывавший дождик ввергал в ещё большее уныние. В этой части села почти не жили люди: кто умер, кто уехал. Разваливающиеся избы и сараи сиротливо смотрели на нас, явственно понимая свою судьбу. И только мокрая трава и молодые салатовые листочки неистово стремились к свету, чтобы успеть прожить свои короткие жизни.
Нарциссы
© Геннадий Верзин 495
