Сквозь ржавый космос, в отблесках перрона,
летит вагон, заблудший средь миров,
и звёзды, как монеты из вагона,
сыпятся в снег рассыпанных веков.

Висит туман из выдохов вселенных,
зенит дрожит, как лампа в поезде ночном,
и машинист всевышний, утомлённый,
шепнёт: ‘дальше пересадка на ничто’.

Но мы — случайно сломанные стрелки,
мы — нити снов, ушедших в наледь дней,
мы на стекле вселенского приёмника
рисуем миры маркерной судьёй своей.

Там, за нейтрино хрупкой паутиной,
за скрежетом кометных тормозов,
ищу я дом, где детский смех невинен,
где не горят мосты без берегов.

Где ты сидишь, уставший от раскладок,
и считаешь времена, как поезда,
и вдруг встаёшь, теряя все тетрадки,
и шепчешь: ‘что-то здесь не там, не та звезда’.

Мы слишком долго спутывали тропы,
меняли ось у хрупких маяков,
и вот пространств вздымаются сугробы,
как свежий снег неверных облаков.

И в этом снегопаде из реальностей,
где каждый атом — выбор без имен,
я слышу смех настенной перепалки,
забытый, как подземный перезвон.

Кто-то когда-то, пьян от первой вечности,
на красный кирпич затащил слова:
‘Федя, дружище, мы свернули где-то,
эта вселенная — не наша, брат, не та’.

Чернила ржавы, буквы обветшалы,
но в каждом штрихе дрожь космических ветров,
и я читаю — и меня качает,
как старый поезд с тысячей миров.

И вдруг смешно: так просто и упрямо
судьба черкнула с хриплым матерком,
как будто Бог, снимая маску драмы,
вдруг засмеялся над самим собой тайком.

И я смеюсь. И звёзды улыбаются,
ломая строгий шар вселенских карт,
и трещины в холодных орбиталищах
цветут, как граффити на стенах старых квартир.

Пускай не та — да просто удивительная,
чужая жизнь, нелепый свет витрин,
мы пишем свой маршрут по кирпичинам,
и каждый слог — межзвёздный карантин.

Когда, пройдя сквозь все бетонные галактики,
мы снова ляжем пылью у ворот,
пусть сторож Смысла, щурясь от усталости,
нам подмигнёт и скажет: ‘Ну чего, не в тот полёт?’

И мы, смеясь, вернёмся через стены,
где посреди облупленной черты
горит в ночи короткое посланье:
‘Не та вселенная — зато не один ты’.

И, может быть, когда-нибудь в подземном переходе,
где пахнет пылью времени и снегом по весне,
кто-то прочтёт наш смех, как указание к свободе,
и тихо прошептёт: ‘ну слава звёздам, я не в пустоте, а в странной глубине’.

И он пойдёт вперёд, смеясь над картой нормальности,
не веря больше в строгий, выверенный путь,
и и каждый раз, когда мы снова падаем
в снег чужих галактик и веков,
кто-то невидимый, но очень близкий,
протянет руку и скажет: «Ну чего,
поехали домой… хоть он и не наш,
зато наш смех здесь всё ещё звучит».