Французский романтизм дал нам поэзию любви, немецкий -- поэзию дружбы. Чувствительность молодого Чернышевского -- уступка эпохе, когда дружба была великодушна и влажна. Чернышевский плакал охотно и часто. «Выкатилось три слезы», с характерной точностью заносит он в дневник, -- и мимоходом читатель мучится невольною мыслью, может ли число слез быть нечетным, или это только парность их источников заставляет нас требовать чета?

Как мне, однако, не хочется умирать! Душа зарылась в подушку. Ох, не хочется! Холодно будет вылезать из теплого тела. Не хочется, погодите, дайте еще подремать.

…но так как нет в мире ни одного человека, говорящего на моем языке; или короче: ни одного человека, говорящего; или еще короче: ни одного человека…

…я-то сам так отчетливо представляю себе все это, но вы - не я, вот в чем непоправимое несчастье.
---

Да, удивительно просто… В действиях судьбы есть иногда нечто гениальное…

— Я не совсем понимаю вашу геометрию… Не понимаю…
— Вы не математик… А я на числах, как на качелях, всю жизнь прокачался. Бывало, говорил жене: раз я математик, ты мать- и — мачеха…
— Одним словом: цифра и цветок.

---

Бывали случаи, когда он не мог дождаться вечерней почты, с которой номер приходил, а покупал его за полчаса на улице, и, бесстыдно, едва отойдя от киоска, ловя красноватый свет около лотков, где горели горы апельсинов в синеве ранних сумерек, разворачивал газету — и, бывало, не находил: что-нибудь вытеснило; если же находил, то, собрав удобнее листы и тронувшись по панели, перечитывал свое несколько раз, на разные внутренние лады, то-есть поочередно представляя себе, как его стихотворение будут читать, может быть сейчас читают, все те, чье мнение было ему важно, — и он почти физически чувствовал, как при каждом таком перевоплощении у него меняется цвет глаз, и цвет заглазный, и вкус во рту, — и чем ему самому больше нравился дежурный шедевр, тем полнее и слаще ему удавалось перечесть его за других.