Счастье не нуждается в доказательствах. Вот так же и несчастье не спрячешь. Несчастье все равно разъедает души. Хотите вы признавать ваше несчастье или нет, оно все равно сожрёт вас червем изнутри.

Пространство после него не то что инеем чуть-чуть похрустывает — гейзерами исландскими бьет. А девочка вслед ему смотрит — руку, ту, что протягивала, к груди прижала. И такой заезженный жест стал свеж, как мир в день первый. Как никем никогда не совсем прочувствованное, не сделанное.

Интересно они друг друга дополняют: в Герберте все приглушено — голос, манеры, красота, глаза одни ярки. С Францем рядом, подчас даже с молчащим, стоять сложно — жжет. Всё ослепительно слишком — красота, ум, память, воля, глаза только серы, как хирургический скальпель. Герберт отрешен, но с ним мягко, Франц улыбчив, а от ужаса цепенеешь.

Герберт к тебе обращается, чувствуешь себя человеком, которому очень хочется попасть «в круг», в избранные, очень надо тебе улыбнуть Герберта. Франц смотрит, не говорит даже, фотографии твои просматривает, ни тени эмоции на лице, а чувствуешь себя тлей. Так страшно делается
разочаровать, и уверен почему-то, что разочаруешь. Как можешь ты для него быть достаточно хорош? Никак. Точно разочаруешь.

«90% душевных болезней — это когда люди сами в себе взращивают инвалидность.»

Я люблю тебя всем штормовым ветром вселенной этой, а возможно — всех. Я дам тебе настолько больше, чем гуманоидное сочленение тел. Кровь от крови моей. Так и быть, я выпью душу твою, как пью от родников лесных. Крепче, чем смерть, любовь. Одна — возрождает.