А я догораю… До белой золы.
Сухими оставишь ресницы…
Мы стали друг другу внезапно малы.
Никто никому не приснится…

Почему ты грустишь, неулыбчивый друг, ну и пусть уж крадется осень…

Он слишком стремительно терял силу в крыльях… Забравшись в ранее неизведанную синеву её глаз. И теперь падал, сбитый ветром её пушистых ресниц… И теперь падал, сбитый с толку этим оглушающим чуством безумства. Когда мало. Всегда мало, сколько б она не дарила себя… словами, мыслями, телом. Падал, сжираемый этим чувством постоянного голода. И знаешь… Это было самое сладкое падение в его жизни. Пусть и падал он, но падал, чтоб не разбиться, а, коснувшись земли, ласково подхваченный этим самым ветром её ресниц, вновь подняться в небо.

Раньше ты писал пронзительнее, друг. Взмах пера был четким и широк. А теперь бежишь за кругом круг. Растирая очертанья строк. Ты забыл как стелется туман. По низам зарощенных равнин. Как бываешь резко пьян. Только с запаха любимых вин… Позабыл журчанье быстрых рек. И живёшь в расстроенном кино. Сам себя не видишь, человек… А другим и видеть не дано.

Падает, падает, падает… пух
Да с тополиных пушистых ресниц.

Он научил её говорить, а она его молчать. И они стали понимать друг друга.